единственный в жизни закат

Чонгук щурится восходящему яркому летнему солнцу. В малиновых волосах ветер, на задворках горизонта по небу проплывают кричащие птицы. В сердце тысячи осколков, покоящиеся где-то на дне, готовые вот-вот пробудиться и вонзиться в мышцу. Он знает, что через каждую точку и запятую в его разлинованной мятой тетрадке с потёкшими чернилами, сквозит потеря. Холодный штиль прибивается к щебню, крошит кусочки перламутровых ракушек. Чонгук поворачивает голову к Чимину, а в его глазах горят лесные пожары. Горит Чонгук. Вот так просто. Спрятанные за зрачками слова вот-вот опустошат своё значение. Когда придёт время уходить, они потеряют самих себя без возможности вернуться на прежние места. Казалось бы, всё уготовано им судьбой. Они просто куколки на ниточках. Они дёргаются так нелепо и топятся в мыльной воде, что стекает по кафелю ванных комнат. Чонгук пишет глупое эссе, которое задали на каникулы. В чём красота жизни? Он не знает, и просто пишет всё то, что приходит в замыленную сонную голову в половину пятого утра. Когда небо нежное, розовое, как сахарная вата в парке аттракционов; как губы Чимина. Как оно переливается градиентом морских жемчужин и стирается под пастелью чиминовых голубых мелков. Всегда приходится выбирать. Ему не страшно пока что, но хочется быть уверенным. Волосы Чимина серебрятся на свету, а кончики мягких подушечек пальцев скользят по хрустящей пудровой бумаге своего скетчбука. — Я тебя люблю, Чим. — Я тебя тоже, Гук. Люблю. Их губы соприкасаются в горьком ожидании. И у Чонгука сводит зубы и жжётся кончик языка. Хочется спать. Утомительно сводит желудок от голода и дрожат плечи, объятые прохладным морозом, которого летом не бывает. Но Чонгук ломается под натиском горячих ладошек. Они обнимают крепко, и голова ложится на его плечо. Дыхание врезается в кожу, он моргает часто-часто от нахлынувшего топота мурашек, и хочет застыть статуей морской волны. По венам грубые стежки и мокрая влажная трава под ногами. Бег крови бешеный, как и дыхание осенним утром. В разделённых на двоих наушниках мотивы синтипоп. Хочется продолжать бежать, пока раскрытая ладонь не врежется в купол горизонтального кровавого заката. А до него далеко-далеко. Чимин держится за Чонгука слабо и щурится пролетевшей мимо паутине. В сигаретном дыму не видно ничего, как в моросистом тумане, предвещающим тепло. Чимин весь, — как конструктор лего. Его собирать-разбирать вновь и вновь. Лишь бы был. Лишь бы не молчал, говорил. Разбавлял сентябрьское утро своим дыханием и сплетением пальцев, замазанных перманентным клеем. В рюкзаке сочинение, которое Чонгук никак не допишет. Мыслей выше крыши, а правды совершенно нет. Есть только страх перед будущим и желание вернуться назад. Запереться в прошлом, когда было спокойно и мысли не занимали голову. Губы Чимина никотиновые и влажные. Вишнёвые, как волосы Чонгука. Уже как закат, к которому никак не добраться. В их жизни существуют лишь рассветы и утра. Горький кофе и противный зелёный чай без сахара. Потёртые учебники и куски их неряшливых слов. Есть ещё Хосок с Тэхёном, у которых всегда всё понятно. Они ссорятся часто и кричат друг на друга, а потом хватаются мизинчик за мизинчик и идут сажать круглогодичные чёрные тюльпаны. У Чонгука с Чимином больше непонимания. Обломков стеклянных окон и пустых рамок. Недосказанных слов. Кислотных дождей. Морские волны, щекочущие ступни. Мелки с карандашами и разлитая на каменистом полу акварель, что со временем меняет свой цвет и впитывается, впитывается, впитывается. И запах мёда. Чонгук думал, что понимает Чимина лучше всех. А на деле не знает о нём ничего. Только знает, какие у него поцелуи и запах. Знает его точечки нательные в виде аккуратных родинок и сколько у него веснушек на скулах. Чонгук хочет знать о нём всё, но не умеет. Руки у Чимина нежные, тёплые-тёплые. Губы касаются щёк и шеи. Недописанное сочинение Чонгук не сдаёт, и обещает закончить в скором времени. Лжёт, конечно же. А ещё боль прошитая, клеймом на грудной клетке. От неё дышится тяжело. Но её не вырезать и не сжечь. Её только принять, проглотить и позволить цвести. Чонгуку до Чимина очень далеко. Он просто позволяет быть рядом. Он просто любит, как может. Как хочет. Но далеко. Чимин поедает горький шоколад, который достаёт из-под парты и смотрит в окно, что выходит на задний школьный двор. Горький шоколад нужно заменить на сладкий. Но Чимин слишком любит горечь и двойной эспрессо без сахара. И вишнёвые волосы Чонгука, в которые рукой зарывается и перебирает короткие прядки долго-долго. Задумывается также долго и подолгу молчит. Счастье купить нельзя, но Чонгук покупает ещё плитку горького шоколада и Чимин улыбается широко так, что все луны разом скрываются затмениями. У привязанности нет оправдания и сладкого лекарства. Нет отправных начал и нет негласных предложений положенных истин. Чонгук в окно впускает утреннюю прохладу. У Чимина в скетчбуке его тонкий образ. Он прикусывает губу слишком сильно, и та лопается под давлением и брызжет плавно кровь. Чимин слизывает морскую соль языком и продолжает затирать ребром ладони грифель карандаша. Вокруг скалы из учебников, тетрадок и пустых банок от газировки, вечно сонный Чонгук и пение проснувшихся птиц. Валяющиеся на надувном матрасе Хосок с Тэхёном в обнимку, как два неразлучника. Со слюнявыми подушками и крепким сном в уголках глаз. Кофе затапливается в кружке бурлящими пенными барашками. Чонгук в разноцветных носках и в футболке с кумамоном. Чимин в ярко-розовой пижаме, которая на деле чернее чёрного и лохматыми светлыми волосами в которых застряли голубые глянцевые бабочки. Выходные любимое их время. Как и утро, преследующее их вновь и вновь. — Я бы хотел наблюдать с тобой космические закаты шестнадцать раз к ряду, — мажет Чонгук по чиминовой щеке совсем тихо. Он крутит рычажки и колёсики где-то внутри себя. Крутит и крутит. А до щелчка не доводит. В окно влетает красный кленовый листочек. Чонгук пишет на нём маркером. Подари мне единственный в моей жизни закат. — Нонсенс. В захламлённой их жизни можно найти разные сундучки и шкатулки со старыми тряпками, фотками, и даже сломанный бумбокс. Можно найти чужую протянутую руку и выпустить её из своей, потому что не чужая. Закинуть всё тряпками, закрыть на замок и забыть. Чонгук сделан из дерева. Керосином обмажешь, поднесёшь спичку и полыхнёт, как в первый раз. Ему не привыкать. Под ногами шуршит снег. Ломается, хрустит и втаптывается в дырявую подошву. У них на самом деле так мало времени, что от холода сводит пальцы. За школой валит дым, как после пожара, а на самом деле все кучкой курят и пытаются быть незамеченными. Морозное солнце холодное и тусклое. Чонгук почти что щурится, и ничего не видит, кроме Чиминовых полыхающих глаз, в которых горит деревянный Чонгук. Горит и горит. Чонгуку становится страшно. Он проглатывает этот страх вниз по пищеводу и топит в морских глубинах, сквозь которые на подводной лодке дрейфует и наблюдает за косяком золотистых рыбёшек. Они врезаются друг в друга. Один из них глыба льда, а другой пробитый Титаник. Под ногтями жирные буквы, загнаны тонкими занозами. — Так вы решили уже, что после школы делать собираетесь? — невзначай спрашивает Тэхён и следом кашляет от дыма собственной сигареты. Чонгуку кажется, что никотиновая пауза затянулась. — Нет… — Да, — кивает Чимин и Чонгук сжимается весь. Он ничего не знает. И сочинение всё ещё не сдал. Кристаллическое утро сверкает инеем и синеет в отражении голубого неба. Снежинки таят на ресницах и капают в пустую раковину, от чего звук отскакивает от стен. Кап-кап. Бьёт по вискам. — У меня скоро пробы, — говорит Чимин, стирая мокрой кистью баррикады. — Дальше куда занесёт — не знаю. Но не тянись за мной. Чимин любит плыть по воздуху, как листочек с того красного клёна. Чонгук это знает. И любит оставлять свои послания лишённые голоса, но не движения. В нём грации бесконечное множество и лёгкости ветра. И Чонгуку уже становится совсем не спокойно. Он строчит буковки, знаки, рисуночки на полях тетрадки. Красота в моменте. Чонгук набивает в подпольном салоне татуировку на предплечье. С тенями, с изяществом и смыслом. Пожалуйста, люби меня. Всё кажется безликим, и Чонгук не знает куда себя деть, когда мягкие нежные пальцы глядят его рисунок с тигровой лилией. — Вот это вот всё, оно бы когда-то закончилось, — улыбается Чимин и целует Чонгука в губы. — Мне нужно отсюда выбраться, Гук. Чонгуку всегда хочется сказать что-то нестерпимо важное. Слова крутятся на языке и смешиваются в слюне. Но всё такое пустое и незначительное. Потому что чувств в Чонгуке целый океан и заснеженные вершины. В словах их не выразить. Кажется, будто этот город слишком маленький для них двоих. Он их разрывает искусно так, что сопротивление равняется смерти. Чонгуку безумно сильно нравилось то время, когда они с Чимином встречали рассветы на берегу моря. Прыгали по крышам заброшек и пили дешёвое вино. Держались за руки. Дымели сигаретами. Лежали на капотах старых грузовиков в автопарке. Ловили кузнечиков в траве. Бежали за огоньками, мелькающими перед глазами фонарными столбами. Смеялись звонко. Целовались мягко. Оставались друг с другом на круглые дни и ночи, путаясь во влажных простынях и дышали душным воздухом маленькой комнатки. Они обнимались долго-долго и мир казался проще. Уместнее. А они были нужными и настоящими. Не задушенными серыми многоэтажками и жизненными обстоятельствами, против которых идти — себе дороже. Весной утекает много воды. Дожди проливные стучат по рёбрам и морят в вечной тоске. Приближающиеся выпускные экзамены сковывают разум и взрывают заряды просроченного серотонина. И это всё заканчивается. Голоса затихают на задворках памяти и сквозит ветерком в волосах. Ручки исписали своё и слова истратили былую ценность. Никто не напевает навязчивую мелодию в уши и не держит за руку, уносясь к морским нежным рассветам. Чонгук остро чувствует опустошение. Оно движется под его кожей, жалит и растворяется в крови. — Я уезжаю, — спокойный ровный голос Чимина ударяет в виски. Он целует Чонгука крепко, почти что отчаянно, смазывая в слюне вкус мятных конфет. Последний поцелуй оказывается самым горьким. Он оседает в лёгких. Тэхён и Хосок тоже уехали. Вместе. Они пишут Чонгуку сотни сообщений каждый день, звонят по скайпу и приезжают почти на каждые выходные. Они делают вид, будто всё хорошо, потому что плохо никогда и не было. С ними всегда всё было понятно и всё просто. Чимин же кленовым листочком затерялся в новом мире, где Чонгуку не осталось места. От него не слышно слов и не видно букв на экране телефона. Он остался фантомом в памяти девятнадцати лет и в выцветших малиновых волосах. Так выходит, что Чонгук остаётся на месте. Совершенно один наедине с морем, которое перестало его слышать. Ему вдруг очень нравится смотреть на единственный в его жизни закат, который делит с ним горизонт.