Наказание

Дождь барабанил по стеклянной стене пентхауса, и капли стекали вниз, словно слезы, которым Коул Спроус никогда не позволял себе плакать. В комнате пахло гарью от догоревшей свечи, виски и ее духами — теми самыми, сладкими и терпкими одновременно, от которых у него всегда сбивалось дыхание. Он стоял у панорамного окна, сжимая в руке пустой стакан, и смотрел на огни Лос-Анджелеса, расплывающиеся в сырой дымке. Она опоздала на сорок семь минут. Он считал. Каждую секунду. Каждый удар своего собственного пульса, который становился быстрее с каждой минутой ожидания. Когда дверь наконец щелкнула, он не обернулся. Пусть знает. Пусть чувствует тяжесть его молчания, пока снимает мокрое пальто, пока оставляет лужицы на мраморном полу, пока ее босые ступпи бесшумно ступают по теплому дереву. — Коул, — тихо позвала Лили. В ее голосе не было оправдания. Только его имя, как молитва. Он повернулся медленно. Нарочито медленно. Чтобы она видела каждую черточку его лица — выжженное терпение, сжатые скулы, потемневшие глаза. На ней было платье, которое он ненавидел. Слишком открытое, слишком красное, слишком вызывающее. Она знала, что он его ненавидит. И поэтому надела. — Сорок семь минут, — сказал он. Голос — ровный, холодный, без единой эмоции. Хуже крика. — Ты думала, я не замечу? Лили опустила голову. Влажные волосы прилипли к вискам, капли скатывались по ключицам, исчезали в вырезе платья. Она переминалась с ноги на ногу, и он видел — она нервничает. Хорошо. Значит, еще не совсем потеряла инстинкт самосохранения. — Я пыталась дозвониться, но... — Никаких "но", — оборвал он, делая шаг вперед. Один. Второй. Она отступила к двери — инстинктивно, животно. — Я ждал тебя. Я всегда жду тебя. Я трачу на тебя время, которого у меня нет, и ты смеешь приходить, когда вздумается? — Коул, прости... Он рассмеялся. Коротко. Безрадостно. — Ты не умеешь извиняться, Лили. Ты умеешь только провоцировать. Хочешь узнать, чем это кончается? Она прикусила губу. Тот самый жест — нервный, детский, который всегда делал ее уязвимой в его глазах. Он хотел сжать ее в объятиях. Вместо этого он сжал кулаки. — Иди сюда, — приказал он. Она сделала шаг. Второй. Ее глаза блестели — в них был страх, но был и вызов. Этот вызов, который он так ненавидел и так любил одновременно. — На колени, — голос стал еще тише. Почти ласковым. Самое опасное его состояние. Лили опустилась. Медленно, изящно, словно делала ему одолжение. Платье расползлось, открывая длинные бледные ноги, и он заставил себя не смотреть. Не сейчас. Он подошел к ней — и навис, огромный, темный, заслоняя свет от люстры. Ее тень исчезла под его тенью. — Ты знаешь правила, — сказал он, опускаясь на корточки перед ней, беря за подбородок — жестко, пальцами впиваясь в кожу. Его большой палец провел по ее нижней губе, размазывая помаду. — Я говорю тебе, что делать. Ты делаешь. Я говорю, когда приходить. Ты приходишь. Это так сложно? — Нет, — выдохнула она, и ее дыхание коснулось его пальцев. — Тогда почему ты здесь так поздно? — он наклонился ближе, их лбы почти соприкоснулись. — Почему ты пахнешь чужим табаком, Лили? Почему у тебя на платье пятно, которое не отстирать? Ее глаза расширились. На мгновение игра исчезла — только искренняя паника. И он понял. Она была с кем-то. Она проверяла его. Снова. — Коул, я... — Не лги мне, — прошептал он. — Только не лги. Его рука скользнула по ее шее, сомкнулась на горле — не душа, просто лежала, чувствуя, как бьется пульс под его ладонью. Бешеный. Ее бешеный пульс. — Я ни с кем не была, — выдохнула она. — Я знаю, — ответил он. — Потому что если бы ты была — ты бы здесь не стояла. Ты бы уже лежала в морге. Она улыбнулась. Дрогнувшей, нервной улыбкой — и в этой улыбке было все: и желание, и страх, и бесконечная, бесконечная зависимость от него. — Ты не сделаешь этого, — сказала она. — Ты не сможешь без меня. — Ты права, — он провел большим пальцем по ее скуле, почти нежно. — Я не смогу. Поэтому я просто запру тебя здесь. Навсегда. Будешь моей пленницей, будешь ждать меня каждый вечер в этой гостиной, без окон, без телефона, без права голоса. Будешь моей куклой, Лили. Красивой. Немой. Моей. В ее глазах зажглось что-то темное. Она придвинулась ближе, сама, несмотря на его руку на горле, и прошептала ему прямо в губы: — Тогда почему ты еще не начал? Коул замер. Она играла с ним — всегда играла, и каждый раз выигрывала. Потому что она знала: он не запрет ее. Не сделает больно по-настоящему. Потому что ему нужна ее воля, ее сопротивление, ее огонь — а не пустая оболочка. Он сжал челюсти так, что хрустнули зубы. — Ты — наказание, — прорычал он. — Самое жестокое из всех, что я знаю. И рванул платье. Ткань треснула — красный шелк разлетелся в стороны, открывая ее тело, белое в тусклом свете, с уже знакомыми синяками на бедрах — его синяками, его метками. Лили вскрикнула — от неожиданности, от холода воздуха на горячей коже — и он воспользовался этим, впился в ее рот грубо, голодно, смакуя ее вкус: вишневую помаду, дождь, страх и возбуждение. Его руки блуждали по ее телу, оставляя следы, сжимая до боли, и она выгибалась под ними, как кошка, мурлыча, царапая. Он оторвался от ее губ, спустился к шее, к ключицам, оставляя укусы — глубокие, до полумесяцев следов зубов, до капель крови. Лили стонала, запрокинув голову, и ее пальцы вцепились в его волосы, тянули, почти вырывали. — Громче, — приказал он между укусами. — Я хочу слышать тебя. Хочу, чтобы соседи знали, что я делаю с тобой. — Коул... — выдохнула она, и голос сорвался на всхлип. — Что, детка? — он поднял голову, заглядывая в ее глаза — влажные, расширенные, уже почти невидящие. — Хочешь, чтобы я остановился? — Нет... нет, ради Бога, не останавливайся... Он улыбнулся. Волчьей улыбкой. — Хорошая девочка. Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила — и понес в спальню. Бросил на кровать, и пружины скрипнули, а она смеялась — истерически, пьяно — и тянула к нему руки. Он навис над ней, раздвинул ее колени и вошел резко, без подготовки, и она закричала — не от боли, от полноты. От того, как он заполнил ее целиком, как выжег все мысли из головы. — Кто твой? — прорычал он, двигаясь внутри нее, жестко, ритмично, каждый толчок — наказание. — Кто? — Ты... — простонала она. — Только ты... — Кто может делать с тобой это? — он ускорился, и кровать заскрипела громче, а она вцепилась в простыни, выгибаясь ему навстречу. — Ты... только ты, Коул... — А кто может сделать тебе больно? — он сжал ее горло сильнее, почти перекрывая дыхание, и ее глаза закатились. — Кто может разорвать тебя на части? — Ты... Он отпустил горло, и она вдохнула судорожно, жадно, и кончила — громко, с криком, выгибаясь дугой под ним. И он последовал за ней, вбиваясь в нее до самого основания, чувствуя, как она сжимается вокруг него, пульсирует, не отпускает. Он рухнул на нее, тяжелый, мокрый от пота, и они лежали так, задыхаясь, в тишине, нарушаемой только дождем за окном. Лили первая заговорила. Голос — хриплый, сломанный. — Ты простил меня? Коул поднял голову, посмотрел на нее сверху вниз. Ее лицо было мокрым — от слез или пота, он не мог различить. На губах — кровь, откусанная в какой-то из моментов. На плечах — синяки, на шее — следы пальцев. Его следы. Его шедевр. — Нет, — сказал он холодно. — Я никогда не прощаю тебя, Лили. Я просто жду, когда ты снова сорвешься. Она улыбнулась. Слабой, болезненной улыбкой. — Тогда завтра я опоздаю снова. Он зарычал — низко, опасно — и перевернул ее на живот, прижимая лицом к подушке. — Тогда завтра ты не сядешь. И он снова входил в нее — медленно, мучительно, наказывая за каждое слово, за каждую улыбку, за то, что она знала о нем больше, чем он сам. Она плакала в подушку, но ее бедра двигались ему навстречу. Потому что это был их язык. Их мир. Боль, переплетенная с нежностью. Наказание, ставшее благословением. И они оба знали: это никогда не закончится. Они не отпустят друг друга. Даже если это убьет их. Особенно если это убьет их. Когда ночь закончилась, и первые лучи солнца пробились сквозь тучи, Коул сидел на краю кровати и смотрел на спящую Лили. Ее лицо было безмятежным, почти детским. Синяки на теле казались фиолетовыми лепестками. Он прикоснулся к ее щеке, и она пошевелилась, но не проснулась. — Ты мое наказание, — прошептал он в тишину. — Ты моя болезнь. И мое лекарство. Она улыбнулась во сне — и сжала пальцы вокруг его запястья, даже не просыпаясь. Коул выдохнул и наклонился к ее уху. — И я никогда не отпущу тебя. Никогда. Слышишь? Лили пошевелила губами — и беззвучно, во сне, ответила: — Знаю.