Ей нравилось целоваться

Она всегда любила целоваться. Не просто прикасаться губами, а именно целоваться — чувствовать тепло, дыхание, самую суть другого человека, переданную через это хрупкое прикосновение. И с Билли это было по-настоящему. Первый раз: тринадцать и семнадцать. Парковка возле школы пахла асфальтом и пылью. Воздух звенел от только что прозвеневшего звонка, а у Макс в груди колотился отдельный, сумасшедший колокольчик. Билли, высокий, с взглядом, в котором плескалась буря, просто подошел. Он был не из их мира, не из средних классов. Он был почти взрослый. — Психуешь? — хрипло спросил он, и его пальцы обожгли ее запястье. Она не успела ответить. Он наклонился, и его губы прикоснулись к ее. Жестко, по-воровски, пахнуло сигаретами и ветром. У Макс перехватило дыхание. Это был не поцелуй из фильмов. Это было падение, ожог, клеймо. И ей, тринадцатилетней, показалось, что в этом грубом прикосновении — вся соль жизни. Она любила целоваться, а с ним это было как прыжок с обрыва. Второй раз: четырнадцать и восемнадцать. Ей исполнилось четырнадцать. Он пришел домой, когда родителей не было. В прихожей, в полумраке, он прижал ее к стене. Ладонями к обоям, телом к телу. — Не дыши, — прошептал он, и его губы нашли ее губы. На этот раз не было спешки. Был медленный, властный натиск. Его язык писал на ее языке тайные письма, которые она не могла прочесть, но понимала всем нутром. В этом поцелуе была тяжесть взросления, сладкий ужас от того, что он сильнее, больше, что он может ее поглотить. И снова — та же странная, пьянящая нежность в сердцевине грубости. Ей нравилось целоваться. А с ним это было как дышать под водой. Третий раз: пятнадцать и девятнадцать. Пятнадцать. Ее мир сузился до размеров комнаты. Депрессия — липкая, серая тень — съела ее друзей, скейт, смех. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и не чувствовала ничего. Ничего, кроме тяжести. Билли стал спасателем. Он приходил к ней, пахнущий хлоркой и солнцем, чуждый ее затхлому миру. — Макс, — его голос был якорем в тумане ее апатии. Он ложился рядом, не говоря ни слова, и целовал ее. Долго, глубоко, отчаянно. Как будто пытался высосать ту черноту, что поселилась внутри. Его поцелуи были теперь не захватом, а спасением. И в них была вся ее боль и его немой вопрос: «Вернись ко мне». Она цеплялась за эти поцелуи как утопающий за соломинку. Ей нравилось целоваться, потому что только в эти мгновения она снова что-то чувствовала. Четвертый раз: шестнадцать и двадцать. Шестнадцать. Она должна была получить права, целоваться на заднем сиденье машины, смеяться. Но вместо этого она лежала в больничной палате, белая, хрупкая, ушедшая в себя. Кома. Мир без снов. Билли, двадцатилетний, с лицом, на котором юность умерла в одну ночь, сидел у ее кровати. Он держал ее холодную руку и смотрел на ее бесчувственные губы. Он наклонился. Его губы, теплые, живые, дрожащие, прикоснулись к ее губам. Не было ответа. Не было трепета, вздоха, ничего. Только восковая холодность. И тогда он разрыдался. Тихими, горькими, разбивающими сердце рыданиями. Он целовал ее снова и снова, шепча ее имя между поцелуями, пытаясь вдохнуть в нее жизнь, душу, воспоминания. — Тебе же нравилось целоваться, — прерывающимся шепотом говорил он. — Помнишь? Парковка… Стена… Просто проснись. Пожалуйста. Но ее губы молчали. А он плакал, понимая, что самый страстный, самый отчаянный поцелуй бессилен против тишины. А ей нравилось целоваться. Когда-то.