боль

Вэнь Нин боли не чувствовал, как и положено мертвецу. Не обращал внимания на завывания морозного ветра в ущелье, оставался безразличен к ожогам. Тело его, противоестественно существующее, подвижное, подвластное даже собственной воле, к любым воздействиям извне оставалось безучастно. Но за этой нетленной оболочкой, вне безжизненной плоти со вздутыми венами, Вэнь Нину болело. Без надежды на какое-то исцеление, без веры в прекращение всего. Вэнь Нина не держали чужие руки, не держали цепи, не удерживало острие меча, и сознание — дарованное неведомо как, как проклятие и как благость, как вечное напоминание — упрямо выныривало из-под власти чужих заклинаний и даже печати, неполноценной, не первоначальной, не в тех руках, не для того применяемой, всё его естество противилось этому, оставляя одиноко застывшим изваянием среди покорных мертвецов, Вэнь Нин открывал глаза и видел, что есть и другой, подобный ему, но не знакомый из жизни прошлой, той, что ещё была жизнью, потому задавал себе вопрос, как же тому удалось быть собой без помощи Старейшины, лишь одной этой мыслью отвлекая себя от вечной жгучей боли, что со временем никак не желала утихнуть. Металл в похрустывающий череп входил рывками, почти в такт отчаянным попыткам освободиться. Боли не было, но, памятуя учения сестры, Вэнь Нин догадывался, что это очередная попытка подчинить его чужой воле, хоть и не мог предположить, отзывается ли мёртвый мозг на такие вмешательства, но осознание пришло быстро — не обошлось без магического воздействия, а потом, когда концы гвоздей с легким звоном сошлись, он будто погрузился во тьму. Теперь даже упрямая душа не болела, не тревожилась мыслями, не плыла в воспоминаниях, лишь изредка вспыхивали образы, уже размытые, и тут же гасли. Он не ощущал ни оков, ни ударов, ни брызг крови на лице, не противился боям и несуразным приказам и, не слыша своего имени, увязал в зыбкой тьме всё крепче. А потом всё будто замерло, день сменялся ночью, а он так и сидел скованным, неспособный роптать и не желающий размяться, не порывающийся к побегу, такой же надломленно-покорный и безучастный, не нуждаясь ни в пище, ни в воздухе, ни в солнечном свете, не обуреваемый яростью, в мареве подавленного сознания едва распознавая идущие рябью лица и силуэты. Вэнь Нину не было больно, но он бы предпочёл ту навязчивую, ноющую горечь вынужденному забвению, если бы мог над этим задуматься, потому что выбора ему не давали. И всё же он услышал. Голос невозможно далёкий, его бы не донесло и ветром, но он потоком весеннего ветерка пронёсся в голове, легко отрезонировал от глубоко засевших гвоздей и прозвучал повелительно, но и приглашающе, заглушая собой силу всех талисманов и заклинаний, перекрывая зачарованный металл, проникая в глубину, в самую сущность, достучавшись не только до Вэнь Нина прошлого, но и до подростка, укрывшегося за стрельбищем, разрушая все оковы и условности, голос уверенный и знакомый. Проснись. Вэнь Нин открыл глаза. Вэнь Нин остро ощутил жажду движения. Голос из головы, всё так же уподобляясь ветру, ускользнул, он протянул удерживаемую цепями руку, силясь поймать, в слепой надежде проследить направление, ринуться следом и не терять, не терять. Рванулся отчаянно и дерзко, обозленный на пленение, сметающий всё на своём пути, но, выбравшись из ущелья, оказался сбит с толку и растерян, и в смятении потянулся в случайном направлении, словно всё же что-то его влекло, лишь слабо надеясь, что, ведомый этим чувством, не отрежет себя от возможности услышать этот требовательный зов снова. Трель скрипучую и искаженную принёс ветер. Фальшивая и будто неумелая, она несла чёткое послание. Вэнь Нин слышал мелодию, но в голове ему вторил отчаянный, встревоженный шёпот, призывающий любое существо, лишь бы оно таило в себе достаточно злобы. Вэнь Нин не знал, насколько злобным мертвецом он был и оставался, но был уверен, что его место — подле Старейшины, и если тому понадобилась помощь, то это лишь его, лишь ему подходящее дело, потому бросился на звук неудержимо, обламывая ветви деревьев, за которые цеплялись обрывки цепей, оставляя в земле глубокие вмятины от прыжков и раздирая и без того истрепавшуюся одежду. И это удивление, непонимание, мимолетную радость и сменивший ее страх потери — он скорее ощутил, чем прочёл в глазах. Вэнь Нин оставался безучастен к ударам ожившей статуи, но и сам наносил их гневно и ожесточенно, не только подчиняясь направлявшей его мелодии, но и желая защитить. Опасность пленения и упокоения не осознавалась его всё ещё затуманенным разумом, потому на изменение звука, который теперь не направлял его в битве, но одновременно и приказывал, и умолял уходить, сперва непонимающе повернулся, вперив невидящий взгляд. Мелодия повторилась, уже настойчивее, вынуждая двинуться в сторону густого леса, ускользая от мечей. Но Вэнь Нин, уже готовый вскочить на верхушку ближайшего дерева и умчаться прочь, позволил себе на миг ослушаться и протянул руку, хватая уже не призрачный ветер, но тело, в котором по воле случая нашла своё пристанище искомая им душа. И уже почти из-под взметнувшегося лиловой зарницей Цзыдяня, закрывая нечувствительной, мёртвой спиной и не встречая сопротивления, тащил бесцельно, лишь убегая от преследования. Приложил тёплые ладони к пробитым вискам. — А-Нин, ты жив! И, спустя несколько мучительно долгих минут: — Ты тоже.