Errat

      Когда синяя вспышка смыкается за его спиной, он не верит. Он не верит, что это тот мир, в котором он рос. Он не верит, что этому миру пришёл конец. Он не верит, что его братья и сестра допустили это. Он не верит, что их отец допустил это. Он не верит. Поэтому он жмуриться, надеясь, что когда он откроет глаза, он увидит вечно недовольно-ты-не-оправдываешь-моих-ожиданий-осуждающий взгляд отца, встанет с холодного пола зала-комнаты-кафеля ванной-травы-больничной койки, да откуда угодно. Он открывает глаза и жмуриться снова.       Он не верит, что это реально. Он жмуриться сильнее и пытается вызвать искру перемещения. Он не может.       Он не верит, что он не может. Он распахивает глаза и бежит туда, где раньше была Академия. Он кричит, зовёт их, потому что не верит, что их тут нет. Он кричит, срывает голос, рвет связки, но кричит-кричит-кричит, давясь страхом и ощущением полной беспомощности, потому что не верит, что они мертвы. Что его супер-сборище-сломаных-переломаных-детей-семейка может быть мертва. Он не верит, а потому опять жмуриться, прогоняя из сознания картинки трупов. Он открывает глаза и пятиться назад. Спотыкается, оглядывается и содрагается в безмолвном крике и новой волне всепоглощаемой панической атаки.       Он видит трупы. Трупы взрослых людей, отчего-то кажущиеся, до боли в висках, знакомыми.       Один, два, три,четыре... Он кричит и трясётся, потому что видит их татуировки, идентичные его. Закрывает глаза и бежит-бежит-бежит не разбирая дороги. Он падает на колени и бьёт землю руками. Потому что не верит. Не верит, что это действительно происходит. Не верит, а потому содрагается от рыданий. Его руки в крови, глаза щиплет от слез, дыма и пепла. А ему плевать, потому что он не верит. Он надеется-мечтает-верит-ждет-молиться, что это всего лишь очередная ужасная тренировка отца. Он не знает, сколько он уже лежит на земле, но когда слезы иссыхают, голос хрипит, а тело настолько тяжелое, что он почти его не чувствует, он слышит, как догарает все то, что могло гореть.       И он слышит тишину. Она приятна и он, истощенный-убитый-сломаный-разбитый-растоптаный и жутко-дико-ужасно уставший, погружается в сон. Он хрипит и кашляет, давясь дымом и пылью, но не просыпается.       Он открывает глаза. Над ним сидит Ваня. Она ласково проводит рукой по его щеке и мило улыбается. И смотрит-смотрит-смотрит так тепло и мило. Он улыбается в ответ и облегченно вздыхает. —Ты напугал нас, —шепчет девочка, склоняясь к его лицу. Он только теперь понимает, что лежит на полу его комнаты, а в стороне двери стоят Лютер, Диего, Эллисон, Клаус, Бен. Они улыбаютя, смотрят ласково, по-доброму.       И он сомневается. —Когда в следующий раз захочешь упасть в обморок - предупреждай заранее, — с привычным псевдо-недовольством говорит Диего и шуточно хмуриться в притворном недовольстве. Он слышит тихий смех сестер и видит, как Клаус толкает брата в плечо. Он улыбается шире, устраивая голову на коленях Вани. Ему спокойно и хорошо.       Он открывает глаза. Небо затянуто тучами, ему в лицо летит пепел и мусор, застилая глаза. Он все ещё чувствует фантомные прикосновения на щеках, все ещё видит ту теплую улыбку. Но сердце ускоряет ритм и тело сворачивает в приступе паники. Он поднимает руку и тут же вскакивает на ноги.       Трупы, трупы, трупы... Вся улица-уже-похоже-нет усеяна обгорелыми телами и он опять кричит. Он никогда не видел столько мертвецов за раз. Ему страшно. Страх дерет-разрывает-убивает изнутри, вырываясь наружу неконтролируемым потоком слез. Он хрипит, голос сел от постоянного крика, но не может перестать. Он вновь падает от одной мысли: он тут один.       Он, черт возьми, один в этом чертовом-сгоревшем-заживо мире. Мысль эта такая яркая, что слепит и так закрытые глаза, и он опять проваливается. Он падает-падает-падает и не за что ухватиться.       Падение набирает скорость, но это не пугает, а, наоборот, успокаивает. Он летит, мысли пусты. Может, это дорога в Рай? Он не знает, но летит-летит-летит.       Он открывает глаза.