larmes chaudes

— Почему ты не стучишь? — голос у Тодороки холодной, чужой и почему-то сковывает не хуже его ледяной глыбы.       Бакуго с грохотом захлопывает дверь и хмурится, глядя на напряженную спину Шото. — Да, я всё-таки не подох, спасибо, что поинтересовался. — Я заходил, пока ты спал.       Тодороки почти не слышно из-за шелеста каких-то бумаг, которые тот с остервенением рвал и сжигал причудой, не обращая внимания на пепел, усеявший светлый пол. — Какого хрена ты делаешь, двумордый?! — не сдерживается Бакуго и в два шага преодолевает расстояние между ними, рывком разворачивая Тодороки за плечи к себе лицом. — Ой бля…       Шото невозмутимо шмыгает носом, аккуратно убирает чужие руки с плеч и разворачивается от него, возвращаясь к явно семейному альбому, а точнее к его уничтожению. — Ты считал, что твой брат мертв, двумордый. Сейчас ты в этом просто убедился, понимаешь? Посмотри хоть на меня, плакса. — Если ты хочешь поиздеваться, можешь идти нахуй, Кацуки, — по имени Шото его называет, когда зол, расстроен или просто посылает его. Бинго! Всё! — Нет, двумордый, так не пойдёт.       Бакуго убирает в сторону оставшиеся обрывки фотографий, стараясь не всматриваться в них, потому что что-то в этом неправильное и слишком личное, и садится на пол перед Шото, соприкасаясь с ним коленями. Тот раздраженно хмурится, неприветливо смотрит из-под опущенной челки и часто-часто моргает. «Милый уебок» — невпопад думает Бакуго. — Твой грозный вид с красным носом просто нелеп.       Тодороки встряхивает пепел со штанов, вставая, и хватает с полки какую-то статуэтку, которую с силой швыряет в стену. Потом ещё одну и ещё, полку, книги… По его лицу текут слезы, засыхающие на щеках белыми дорожками за счёт вспыхивающего то и дело пламени. — Отлично, ты разъебал всю свою комнату, что дальше? — Бакуго спокоен настолько, что непривычно и как-то неправильно на фоне чрезвычайно эмоционального Тодороки.       Он встаёт и подходит к замершему и тяжело дышащему Шото, кладя руки на его вздрагивающие плечи. — Всё будет путём, ладно? — невнятно говорит Бакуго и отводит взгляд, потому что не очень верит… в то, что это говорит, блять, он. — Если повезёт, вы с Даби не будете драться, как Саске и Итачи.       Шото тихо фыркает и вытирает мокрые глаза ладонью, которую потом неуверенно опускает на руку Бакуго. — А Итачи оказался хорошим. — А Даби — злодей, не спасал он твою тупую Коноху, двумордый, я вообще имел ввиду… — Я понял, Бакуго. Спасибо.       Бакуго вздыхает, и в его вздохе слышится «нихуя ты не понял», ловит пальцем последнюю медленно стекающую по щеке слезу, и садится на кровать, стряхивает с неё несколько вырванных листов и остатки вазы и манит рукой Тодороки. Тот стоит посреди хаоса комнаты и смотрит на него с каменным лицом. — Да не будем мы трахаться, иди сюда, озабоченный уебок. «Хотя это тоже неплохо… Бакуго, фу».       Шото садится рядом и, чуть поразмыслив, ложится головой на колени Бакуго, устало прикрывая всё ещё слезящиеся глаза. — И не вздумай рыдать, — предупреждает Кацуки, аккуратно разделяя чужие волосы по цвету. — Киришима будет подъебывать, если я выйду от тебя с мокрыми в одной зоне штанами.