От любви до боли

Эта весна для нас проходит

Даже здесь, на расстоянии шагов десяти до номера, были хорошо слышны доносящиеся оттуда крики и ругань. Слава застыл. Ему хотелось развернуться и уйти — он совсем не был уверен в том, что ему нужно знать, по какому именно поводу Глеб с Артёмом снова ругаются, но тут до его уха долетел обрывок фразы, которую выкрикнул Шатохин: — Это из-за него всё, да? Из-за Михайлова? — Нет, блять, да как ты не понимаешь этого? — заорал Фара ему в ответ. Раздался глухой стук, словно кто-то ударил кулаком в стену, затем звук разбитого стекла и всё — тишина в эфире.

***

Когда Слава только познакомился с Глебом, когда только начал вливаться во всю эту его тусовку, он сразу заметил, что у Депо с Фарой особые отношения. Остальные члены Династии упорно делали вид, что ничего не замечают, и Слава последовал их примеру, но внутри себя он не мог не признать, что между этими двумя явно что-то происходит. Чувствовалось сильное напряжение между ними, натянутость, недосказанность. Иногда они переглядывались, и в глазах у них было многое — и обида, и горечь, и разочарование. Одно Слава точно понимал — если когда-то их и связывало нечто большее, теперь это что-то умирало в агонии прямо у всех на глазах. Фара часто бывал задумчивым, грустным. Слава боялся подходить к нему в такие дни, но, когда всё-таки решался, тот разговаривал с ним ласково и тепло, и после такого у Михайлова в груди каждый раз загоралась надежда. Он чувствовал, что у него есть шанс — шанс стать чем-то значимым в его жизни. Они проводили много времени вместе на студии, Глеб писал для него биты, помогал с текстами, брал к себе на разогрев — делал для него очень многое. Просил у Депо брать его на разогрев. И ничего не просил у Славы взамен этого. Это была воплотившаяся сказка, исполнившаяся мечта. В своих смелых фантазиях Слава зашёл уже очень далеко, но пока что всё это было слишком хрупко. В воздухе веяло только обещанием любви.

***

Он едва успел свернуть за угол, когда дверь в гостиничный номер с грохотом распахнулась, и оттуда выскочил Артём. В надвинутом на глаза черном капюшоне, с сжатыми кулаками, он быстро прошёл по коридору и скрылся. Сегодня у Глеба концерт, и они оба пришли поддержать его. Слава так и не решился зайти к Глебу в гостиничный номер. Он дождался, когда тот спустится на репетицию, и там подошёл. Они поздоровались, Фара выглядел привычно собранным, но слегка растерянным — было видно, что его занимают совсем другие мысли. — Удачи тебе! — сказал Слава, когда они обнялись. — Сядешь в випку? — спросил Глеб. — Если можно, я за кулисами постою, — попросил парень, и Фара с готовностью ему это разрешил — было заметно, что ему приятно, что Слава пришёл.

***

— Ебааать ты в него втюрился, — прямо за спиной у Славы раздался голос Артёма. Михайлов, который стоял, вцепившись в пыльную шторы, и любовался завывающим на сцене Фараоном, обернулся. Депо стоял очень близко и смотрел на него устало-презрительно своими прозрачными, колючими глазами. От него сильно пахло спиртным. В губах он держал незажженную сигарету. — Что? Нет, — Слава постарался сделать безразличный вид, сложил руки на груди и нахмурился. — Чё за херня… — Торчишь тут, за сценой, пялишься на него уже час, глаз не сводишь. — Мне нравится… как он поёт. — Ага, конечно. Втрескался, значит, по уши. Сочувствую. Депо был последним человеком на Земле, с которым Слава стал бы делиться своими чувствами, поэтому он просто промолчал. — Выглядишь глупо, течёшь с него как фанаточка, — продолжал докапываться Депо. — Лицо хоть попроще сделай. И не смотри на него, как щенок, особенно при других людях. Он этого не любит. Слава хотел ответить дерзко, что-нибудь в духе: «как щенок на него ты смотришь», но не стал. Насупился, но продолжал смотреть на сцену — Глеб как раз исполнял одну из его любимых — «Беги от меня». Но на самом деле они все были у Славы любимые. — Ты не понимаешь… — начал говорить он, но Депо его резко перебил: — Это ты не понимаешь. Он наиграется с тобой, а потом вышвырнет, как надоевшего щенка. Ты сам ещё пожалеешь, что в это ввязался. «Вышвырнет? И пускай. Если у меня будет хотя бы шанс быть с ним, пусть даже недолго, я его точно не упущу…» — Ты дурак, — сказал Шатохин. — Только дураки влюбляются в него. Михайлов его уже и не слушал — весь его слух, всё сердце внимало голосу Фараона. «Какой же он всё-таки злобный тип» — подумал про себя Слава, когда Депо, пошатываясь, отошёл. Глеб сам подвалил к нему после концерта, когда они вместе с его командой тусовались в гримерке. — У меня осенью тур, хочешь со мной скататься? — сказал он и протянул ему пластиковый стакан с шампанским. В маленькой комнате было душно и дымно — кто-то додумался прямо там раскурить. Члены Династии возбужденно переговаривались между собой, смеялись, обсуждали концерт, а Слава ничего и никого не видел, кроме Глеба. По пояс голый, на плечи накинуто белое полотенце, потный, волосы мокрые, стоит и улыбается ему — и словно сияние от него исходит. Слава даже не смог сразу ответить, так в горле пересохло — сделал глоток шампанского, с трудом его проглотил, поперхнулся и несколько раз кивнул. Сам Фараон ещё спрашивает, хочет ли он поехать, да это просто смешно! — Хорошо, — Глеб положил ему руку на плечо, — я тогда ближе к делу тебе позвоню, обсудим детали. В первый же их день в туре, когда Слава, возбужденный и взволнованный, уселся на своё место в автобусе, Глеб подсел рядом. — Новые кеды? — спросил он, кивнув на белоснежную подошву. — Ага. — Давай сюда, сейчас у тебя будут самые трушные «венсы». Слава растерялся, и тогда Глеб сам нагнулся, обхватил его за щиколотку и закинул ногу себе на колени. Голый участок кожи между кедами и краем модных штанов покрылся мурашками от прикосновений холодных пальцев холодного Сименса, и мурашки эти побежали дальше по всему телу. Глеб тщательно выводил буквы на широкой белой полоске кед черным маркером — так он расписывался для фанатов: PHARAOH. — Теперь давай вторую, — сказал он, когда закончил, и Слава сам ему с готовностью ногу на колени закинул. — Неплохая растяжка, — улыбнулся Фара, — заметно, что дружишь со спортом. — Ну, да. На спорте с детства. На скейте, я имею в виду, — Слава отчаянно смущался, опасаясь того, как бы Глеб не просёк его возбуждение. На другом кроссовке Фараон написал: LONELY STAR TOUR. — Теперь другое дело, — он улыбнулся и ногу отпустил. — Теперь ты полноправный участник тура. Прошёл посвящение. — Спасибо, — Слава, который наблюдал за его действиями из-под опушенных ресниц, прикусил губу и слегка покраснел — таких росписей больше не было ни у кого из парней в Династии. Теперь он точно был уверен в том, что раньше ему только мерещилось — между ними тоже существовало напряжение, такое, что воздух вокруг них можно было ножом резать, и оно, безусловно, несло в себе сексуальный заряд. Их тянуло друг к другу, это невозможно было отрицать. Иногда Глеб сам делал шаги к сближению, и тогда они по-настоящему здорово проводили вместе время: дурачились, смеялись, разговаривали обо всём на свете. Но уже в следующее мгновение Глеб отстранялся, мрачнел, уходил в себя, отдалялся не только от него, но и от остальных. Слава боялся ему надоедать — отстранялся тоже и проводил время с остальными членами Династии, с каждым из которых он смог найти общий язык. Семья Глеба — и для него семья. В тот решающий вечер они все были очень уставшими. На концерте они выложились на всю, вымотались по полной, потом замёрзли в непрогретом автобусе. Парни грелись, распивая прихваченный из гримерки коньяк. — Давайте сегодня нормально выспимся, — уговаривал остальных Фара. — Хватит орать, меня послушайте. — Нет, я серьёзно, — повторил он, видя как ухмыляются и переглядываются между собой Панк и Тридцать Девятый. — Давайте просто остановимся где-нибудь и нормально поспим, а завтра с утра пораньше поедем. Они катали тур уже второй месяц, энтузиазм поутих, на смену ему пришла усталость. Глебу это состояние было хорошо знакомо, он был уже ветераном изматывающих туров, поэтому и знал, что, если сейчас не отдыхать в коротких перерывах между концертами, можно окончательно слететь с катушек. Поэтому он и объявил внеплановую остановку — они не будут ехать ночью в другой город, вместо этого нормально поспят в кроватях. Пока Глеб договаривался с водителем, и они вместе с Джонатоном гуглили ближайшие более-менее приличные отели в этой глуши, остальные ребята договаривались между собой, куда они пойдут кутить, и гуглили ближайшие клубы. Слава устало прикрыл глаза — он не спал нормально уже много суток. Обычно он жил в номере с Панком, который, по видимому, и правда, был вампиром, поскольку не спал почти никогда — и Славе мешал выспаться. Когда они выгрузились из отеля, парень настолько осмелел от недосыпа, что подошёл к Глебу, который стоял у стойки, где их оформляли, и попросил: — Можно я сегодня переночую с тобой? Голубин оглядел уставшего парня, потом перевёл взгляд на Панка, который уже затеял с кем-то пьяную возню прямо на полу гостиничного холла, и кивнул. — Хорошо, — согласился Глеб. Он не видел причин отказывать. Кроме одной — близость этого парня была ему уж слишком приятна, но сам-то Слава в этом совсем не виноват. Они зашли, включили свет, затащили чемоданы. Глеб стал вещи разбирать — ему хотелось сдать в стирку своё шмотьё, поэтому он начал внимательно его отсортировывать. У Славы сил хватило только на то, чтобы плюхнуться на кровать. Полусонный, он наблюдал за тем, как Глеб вытащил одну, другую майку, развернул, осмотрел, откинул. Концертные вещи — где-то облито спиртным, где-то дырки от упавших сигарет. Он вздыхает, рассматривает всё это и вдруг, наконец, ловит застывший на нём взгляд Славы, улыбается, кивает ему. — Ну, что? Ложись спать, я же вижу, как ты устал. Чувства вдруг нахлынули на Славу разом, с такой силой, что ему стало трудно дышать. И стало невозможно держать их дальше в себе. — Глеб. — Что?  — Я люблю тебя. Фараон остановился — так и застыл на месте с комком грязных шмоток в руках. Слава смотрел прямо на него. В нём уже не осталось ни стыдливости, ни смущения, в этом состоянии на грани сна и реальности было возможно всё. Глаза у него слипались, голова тяжелела, из последних сил он удерживал своё тело в сидячем положении, оперевшись руками о кровать, и ждал, сам не зная чего. — Ты же знаешь, что я тоже люблю тебя, верно? — осторожно произнёс Глеб и опустил шмотки, которые он держал на вытянутых руках, обратно в чемодан. Слава категорично замотал головой из стороны в сторону — волосы разметались по плечам, упали по обе стороны лица. — Нет, — сказал он, — не так! Глеб подошёл к парню, положил ему руки на плечи и сжал. Задрав голову, Слава смотрел на него, стараясь во взгляде передать всю ту палитру эмоций и чувств, которую он испытывал к этому необыкновенному парню. Ему казалось, что Глеб хочет испытать его, хочет понять насколько правдиво его признание, поэтому старался смотреть просто и честно, не таясь. А Глеб между тем внимательно его изучал — смотрел в его широко распахнутые, прекрасные в своей чистоте и наивности глаза и прикусывал губы, словно сомневаясь, словно борясь с самим собой. Хочет ли он сорвать этот цветок? Без сомнения хочет. Но может ли? Правда в том, что для него уже давно не было секретом то, что чувствует к нему этот бесхитростный мальчик. Он его уже достаточно испытал, убедился в его искренности и преданности, и теперь его останавливало другое. Имел ли он право давать Славе надежду сейчас, когда постель его ещё не остыла от предыдущих отношений? Они с Артёмом причинили друг другу много боли, вымотали все нервы, измучили. Потом было много случайных безликих связей — но он терял интерес к своим партнёрам сразу же. Что, если со Славой будет так же, как и со всеми — один раз, одна ночь, а дальше уже всё, неинтересно? Он не хотел причинять ему боль, не хотел играть с его чувствами — поэтому изо всех сил хотел оставаться на той тонкой грани, где у них была просто дружба, несмотря на всё усиливающуюся тягу между ними. Он молчал, всё сильнее сжимая в руках его плечи, а потом вдруг наклонился вниз и поцеловал этот по-детски полуоткрытый рот так легко и просто, как будто делал это уже тысячи раз. Без страсти, без похоти — дружеский, почти братский поцелуй. Глеб убрал руки и сделал шаг в сторону, но Слава ухватил его за край толстовки и попросил: — Не уходи… — Я сейчас вернусь, — Глеб мягко отцепил его руки. — Дай умоюсь хотя бы. Но почему-то прошёл мимо ванны и стремительно вышел в коридор, сбежал, получается. Прошёлся туда-сюда, потёр виски. Сам волновался как мальчик, а какого сейчас Славику? Долго прикидывал в голове все «за» и «против», пока не осознал бессмысленность этой затеи — множество голосов «против» и перевешивающее всё на свете «за»: он просто хотел этого. Хотел так сильно и страстно, как не хотел уже никого давно. Это одновременно и похоже на… И нет, нет, это совсем другое. Со Славой не так. С ним чувствуешь себя взрослым, серьёзным, опытным, ведущим. У них разница всего три года, но Михайлов ведёт себя вечно как ребенок — станет старше, и всё равно будет себя так вести, это ребячество в нём неискоренимо. С ним легко, с ним весело, с ним кайфово. Он прислушивается ко всем его словам и советам, смотрит ему в рот, хочет и может у него учиться, авторитет его безоговорочно признаёт. Называет его кумиром. В шутку — папочкой. Но почему-то от этого его ироничного «папочка» мурашки по коже бегают. Когда это произошло впервые, Слава сразу просёк, как на Глеба это подействовало, и продолжал его так называть — «да, папочка», «конечно, папочка», «слушаюсь, папочка»  — но только, когда они были наедине. Он уже давно хочет этого, не меньше, чем Фара. Так какого чёрта он ждёт? Нет, нельзя так. Просто нельзя. Он спустился по лестнице, вышел из отеля на улицу, там, на ступеньках, закурил. Поздняя тоскливая осень, дождливо и сыро, но Глеб, выскочивший на улицу в одной худи, не чувствует этого — внутри необычайно тепло от обжигающего нового чувства. Он не помнил, в каком именно из городов своего сумасшедшего тура он находится, да и не хотел знать. Очередной безымянный одинаковый город — он очень устал. И в то же время рад, что тур держит его в тонусе, не даёт расслабиться и поплыть, не даёт думать о тех проблемах, о которых думать вовсе не обязательно. Работа — лучший способ, чтобы забыться. А когда рядом друзья, которые почти семья, всё переносится легче, даже самый сложный разрыв. А когда рядом Слава… вообще всё становится неважным. Глеб выбросил смятую пачку в урну — он выкурил последнюю сигарету. Зашёл в ночной мини-маркет, который находился в соседнем с отелем доме, и, пока он стоял в небольшой очереди на кассе, взгляд его выцепил из множества разноцветных коробок хлопья, которые любит Слава. Он никогда не говорил об этом, но Глеб сам замечал, что он именно их берёт на завтраках. Он и в автобусе их часто жевал, во время их длительных переездов между городами, место его было засыпано этими хлопушками, и Глеб часто на него за это ругался. Он подошёл к стеллажу, взял их, ещё взял к ним молоко, вспомнив о том, что они сегодня не обедали и не ужинали. Поспешил обратно в номер, почти бегом, потому что знал, что его ждут, знал, что Слава без него не ляжет спать. Вошёл — и обнаружил Славу всё в той же позе, в какой он его оставил. Казалось, что он не шелохнулся даже, вот так и сидел, не сводя взгляда с двери, за которой скрылся Фара. Ему вдруг стало неловко от того, что он заставил парня ждать, и он потряс перед ним коробкой: — Хлопушки твои любимые. Будешь? — Да. «Бедный голодный ребёнок» Глеб подумал про себя, что ему следует лучше заботиться о своём подопечном. Он взял кружки для чая, которые стояли на тумбочке рядом с электрическим чайником, и, открыв коробку, начал туда хлопья засыпать. — Я могу сегодня лечь спать с тобой? — спросил вдруг Слава, и Глеб вздрогнул. — Конечно, сейчас поедим и ляжем, — мягко ответил он. — Нет, с тобой, — заупрямился Слава, — в одной кровати. Глеб усмехнулся нервно. — Ты видишь, какие тут кровати? Как мы вдвоём на одной уместимся? — Уместимся, — продолжал настаивать Михайлов, — я с краю совсем буду лежать, тебе ни за что не помешаю. Аргументов против в усталой голове Глеба не нашлось, поэтому он попросил только: — Сначала поешь. И только тогда Слава сдвинулся с места — отпинал в угол свой чемодан, выудил оттуда свою типа пижамку: свободную майку и длинные баскетбольные шорты до колен. Скрылся с вещами в ванной, минут пять от силы поплескался в душе. Вышел — Глеб сидел на его кровати, держа в руках залитые молоком хлопья в больших гостиничных чашках. Пока Слава ел, Фара чистил апельсин — нашёл у себя единственный, завалявшийся. Старался аккуратно, но сок всё равно по рукам тёк, приходилось слизывать его с пальцев. Слава быстро расправился со своей порцией, и теперь наблюдал за Глебом. Сердце у него замирало, а в низу живота разгорался настоящий пожар. Наконец, освободив плод от шкурки, Глеб его разломил, и сок брызнул прямо в лицо и ему, и Славе. Они одновременно засмеялись. Время тянулось медленно, а может быть и вовсе застыло, и Славе хотелось, чтобы это навсегда было так: он, Глеб, эта комната, апельсин, который Фара делит на дольки, и одну из долек кладёт в рот ему. Пальцем на секунду только коснулся Славиных губ, быстро и смазано, и встал. Слава был сонный, ужасно сонный и милый — у него глаза буквально закрывались уже, но он продолжал послушно жевать апельсин. — Я в душ, — сказал Глеб и взял из его рук чашку. Подставил своё разгоряченное тело прохладным струям — они призваны были остудить его пыл. Долго стоял там, борясь с возбуждением, и, когда он вышел из душа, Слава уже спал — на боку, подогнув ноги к груди, обняв обеими руками подушку, как он спал почти всегда, умудрялся так скукожиться даже на сидении в автобусе. Глеб выключил свет, в темноте нашарил одеяло, прикрыл им парня и лёг рядом — он всё-таки обещал, а обещания свои он всегда исполнял. Положил руку ему на спину — так приятно, когда рядом живое, тёплое, дышит, он уже и забыл, какого это, спать с кем-то. В чём-то ещё более интимный процесс, чем секс — всех мимолётных партнёров он выгонял из кровати почти сразу же после всего. Провёл рукой по спине вверх, до затылка — погладил волосы и пододвинулся поближе. Их тела соприкоснулись, слились — Глеб закрывал его со спины от всего мира. Проснулись они почти одновременно — за окном ещё даже не расцвело, только-только на востоке занималась заря. Глеб почувствовал напряжение, которое исходило от Славы, и его рука, которая всё ещё лежала на Славиных волосах, соскользнула. Парень завозился — но Глеб не отодвинулся. Даже тогда, когда почувствовал, что его твердеющий утренний стояк вжимается Славе в спину, всё равно не отстранился. Михайлов перевернулся на другой бок — лицом к нему, очень близко, так, что они почувствовали тяжелое дыхание друг друга. Слава хотел было что-то сказать, но Глеб не дал — снова поцеловал, но уже совсем по другому, не так, как ночью, по-взрослому. Позволил своему языку проникнуть в полуоткрытый рот и начал целовать медленно, неспешно. Волна удовольствия прокатилась по его телу от робким Славиных касаний там, под одеялом, от его теплых и нежных рук, которые гладили его бедра, живот, обнаженную грудь. Потом они остановились — Глеб чуть отстранился, и Слава не смел настаивать, хотя он был уже готов, давно готов пойти дальше дозволенного. Они просто остались там, в постели, их головы почти соприкасались, лежа рядом на одной подушке, ноги под одеялом были переплетены, руки сцеплены. — Люблю тебя. Люблю, — повторял Слава, будто пробуя это слово на вкус. — Я никому никогда не говорил этого. Веришь? — Верю, — улыбнулся Глеб. Он нежно водил пальцем по лицу, очерчивая выраженные скулы и припухшие от поцелуев губы. — Ты же ещё совсем маленький. — Нет, я взрослый, — ответил Слава и обиженно выпятил нижнюю. — Успеешь ещё взрослым стать. Никуда не денешься, — Глеб тормошил его волосы и гладил растрепанные пряди. — Не спеши… Я имею в виду, никуда не спеши… — добавил он многозначительно. Услышанное заставило Славу прикусить губу — силой воли он заставлял себя тормозить, хотя ему хотелось большего. Хватит пока и того, что есть — ещё несколько часов назад он и помыслить не мог, что они с Глебом будут вот так лежать вместе в одной кровати, и тот будет целовать его и гладить ему волосы. Самые смелые его мечты сбылись, осталось дождаться, когда сбудутся наисмелейшие. Он просто смотрел на лицо Глеба, которое никогда до этого не видел таким спокойным, таким расслабленным, умиротворенным. Он никогда не видел его так близко, поэтому любовался — рассматривал его глаза, изогнутые брови, манящие губы, длинные пряди светлых волос, которые падали на лицо. — Ты смешной такой… Так на меня смотришь… — Глеб улыбнулся, обнажая очаровательно неровные зубы. Солнце за окном уже встало — оно освещало их номер мягким, приглушенным светом. Слава думал о том, что рассвет нового дня они встретили уже совсем другими людьми. Изменилось всё. То, как Глеб смотрел на него и как касался, то, как он прикурил две сигареты и одну передал ему. Он делал такое и раньше, но в этот раз всё иначе. Волшебное утро. Вдруг резкий стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть. За дверью орали и ржали Панк и Тридцать Девятый — возможно, они вчера всё-таки съебались из номера, где-то напились и сейчас только возвращались под утро. Глеб привстал на кровати, выпрямился, отодвинулся. — Кончайте орать, придурки, людей перебудите, — за дверью послушались удаляющиеся шаги и хохот, и Глеб с сожалением отбросил одеяло. — Пора собираться, — сказал он Славе, подходя к своей кровати, к чемодану, который он вчера так и не разобрал. Слава обвёл глазами номер — он точно такой же, как и те десятки номеров, в которых они останавливались до этого, ничем не отличается. Но всё теперь в нём казалось особенным. И типовые кровати с кипельно-белым бельём, и шкаф для вещей, и тумбочки из светлого полированного дерева, и прозрачные шторы на окнах. Он запомнит его на всю жизнь. — Глеб, — позвал он, поуютнее устраиваясь в кровати — ему совсем не хотелось выбираться из-под тёплого одеяла, совсем не хотелось отсюда уезжать, — а что это за город? Как называется? — В душе не ебу, — признался Фара. — Надо узнать, — ответил Слава. — Хочу запомнить. И Глеб едва заметно улыбнулся. Слава вышел первым и стоял, ждал остальных у автобуса, пока Фара на пинках выгонял ночных тусовщиков из гостиницы. Им надо было выезжать уже сейчас, если они хотели успеть на репетицию перед следующим концертом. Когда он увидел Глеба — застыл, замер, с тлеющей в руках сигаретой. Сердце ёкнуло, в голове сразу всплыли картины их совместного утра — с поцелуями, ласками, объятиями, нежностью, в которой они оба тонули. Ему ужасно захотелось подойти к нему, обнять, крепко-крепко сжать в кольце рук, и попросить Глеба подтвердить, что всё это был не сон и что это обязательно повторится, когда они окажутся наедине в гостинице в следующем городе. Но, конечно же, сделать этого он не посмел — просто продолжал смотреть, надеясь, что взгляд его не сильно выдаёт. Но никто ничего странного не заметил, для всех это было обычное утро. Хмурые, сонные, всё ещё пьяные после гулянки, ребята тащили свои вещи, жмурясь от тусклого осеннего солнца. Однако Глеб всё равно тихо шепнул ему — когда подошёл достаточно близко для того, чтобы только Слава мог его услышать: — Не смотри на меня так. Парень только кивнул — было очень сложно сдерживать себя, находясь рядом. Как можно делать вид, что ничего не произошло, когда произошло так многое! Но Глеб вёл себя как обычно — даже хуже, чем обычно, он вёл себя ещё более отстраненно и высокомерно, чем всегда. Держался в стороне от всех, молчал, выглядел задумчивым и мрачным, и очень скоро остальные заразились его настроением и примолкли. Перед выходом на сцену у Славы руки дрожали так, что ему было трудно держать микрофон — он вдруг сделался тяжёлым, почти свинцовым, и упрямо тянул к земле. Он должен был идти первым, должен разогреть и завести толпу, но им вдруг овладела такая робость, как будто он стоял там первый раз. — Ну, что ты, — на плечо его опустилась рука Глеба, — боишься? Слава обернулся — Глеб стоял очень близко — и отчаянно помотал головой — ему он бы ни за что не признался. — У тебя всё получится, я с тобой, — прошептал ему Глеб на ухо, — я рядом. Буду стоять тут и смотреть на тебя. Иди. Он слегка подтолкнул его вперед, потому что там, на сцене, Славу уже объявили. Он сразу же вылетел вперед — от одного прикосновения он получил мощный заряд энергии и сил, а разъёбывать толпу под одобрительным взглядом Глеба было намного проще. Прыгал на сцене так, что один раз чуть не упал, не заметив под ногами шнуры от аппаратуры, но только улыбнулся, зная, что Глеб сейчас, как и всегда, смеется над его неуклюжестью. На секунду только повернул голову — Фара стоял там, за кулисами, как и обещал, несмотря на то, что он мог бы пока отдохнуть, почилить в гримерке. Но он был там — стоял и смотрел на своего протеже, и, поймав его взгляд, подбадривающее улыбнулся. Когда Слава разгоряченный, распаренный, убежал за кулисы, то попал прямо к Глебу в объятия. На сцену выскочил Тридцать Девятый, скоро им с Глебом нужно присоединиться к нему, чтобы исполнить «Школу» и разъебать зал окончательно, но на мгновение они обо всём позабыли. Стояли так, прижимаясь друг к другу. Глеб чувствовал как колотится сердце его подопечного и успокаивающе гладил по спине. Слава бы стоял так вечность, но Глеб осторожно отстранил его. — Нам пора, — сказал он. — Знаю. Они смотрели друг другу в глаза. Какие-либо слова были излишни. После концерта ужин в ближайшем ресторане, потом в гостиницу спать — на этот раз усталость сразила всех, особенно тех ребят, кто прошлой ночью гулял, ну и тех, кто не мог заснуть из-за прилива сильных чувств, как Слава с Глебом. Когда Фара вышел из душа, Михайлов уже спал, не дождавшись его, вытянулся на животе на его кровати, заняв собой всё свободное место. Глеб лег на свободную кровать и очень быстро заснул. Но утро они встретили уже друг у друга в объятиях — посреди ночи Слава переполз на кровать к Глебу и обнял его. Всё ещё находясь в полусне, они начали гладить друг друга, очень медленно, очень нежно, наслаждаясь каждым касанием. Потом Глеб, не открывая глаз, нашёл его губы и снова начал целовать, и целовались они так долго, что у Славы челюсть затекла. Но он боялся даже на миг прервать их затянувшиеся ласки, боялся, что всё тут же кончится. Он хотел, чтобы это продолжалось вечно — ладонь Глеба на его затылке, вторая рука скользит под майкой и гладит его грудь и живот, намеренно игнорируя всё, что ниже пояса. Сам он робко водил ладонью по его бедру, вниз и обратно, чувствуя кожей жар у него в паху. Это было мучительно, но до дрожи приятно, и это продолжалось так долго, что за окном уже встало солнце. Оно тускло светило им сквозь проём в плотных, не до конца занавешенных шторах в очередной гостинице очередного небольшого городка. Медленно падал первый хрупкий снег. Времени оставалось мало, поэтому Слава решился. Повёл рукой чуть ниже, соскользнул с бедра и сжал стоячий член. Он выпирал через тонкую ткань трусов, на которых уже было мокрое пятно от выступившей смазки. Глеб простонал его имя в поцелуй, но тут же отстранился и руку Славы убрал с себя. — Мы опоздаем, — сказал он и сдёрнул с себя одеяло. Открыл чемодан и начал в нём рыться в куче тряпья в поисках чистого. — Опять забыл в стиралку отдать… в следующей гостишке обязательно! Член у него всё ещё стоял, и Слава с горечью подумал о том, что Глебу ничего не стоит найти кого-нибудь на одну ночь, возможно, именно так он сегодня и сделает. Волнуясь, он облизал губы и позвал его: — Глеб! Фара обернулся. — Я хочу большего, — сказал Слава, глядя прямо ему в глаза. Глеб немного помолчал. — Тебе будет больно, — ответил он, наконец, и оба сразу поняли, что он говорит не о физической стороне любви — он имеет в виду, что Славе будет больно, когда всё, что происходит между ними, закончится. То, что оно закончится рано или поздно — в этом Глеб не сомневался. Он достаточно хорошо знал себя, достаточно хорошо знал людей в принципе, чтобы понимать — всё когда-нибудь заканчивается, тем более, такая непостоянная и эфемерная сущность как любовь. И даже не факт, что это он Славе первый не наскучит. И даже не факт, что Слава после первого же раза не поймёт, что это вообще не для него всё. — Мне плевать, — ответил Слава с горячностью. — У тебя вообще было когда-нибудь с парнем? — спросил Глеб. — Нет. За кого ты меня принимаешь? — А нравился кто-нибудь? Из парней? В школе там или ещё где… — Нет, конечно. — Ну, вот, видишь. — Ты мне нравился, Глеб, я влюблён в тебя с восьмого класса! Кто мне ещё, кроме тебя, мог нравится? — Ты меня тогда совсем не знал, — усмехнулся Фара. — Зато теперь, теперь-то я тебя знаю, и люблю в миллион раз больше, намного сильнее! Чего мы ждём? — Ждём, когда ты повзрослеешь. — Не смешно, Глеб. Мне больно это слышать, — Слава совсем разобиделся, накрылся одеялом с головой и отвернулся. — Никакой я тебе не ребёнок. Глеб снова улыбнулся, потому что как раз вот эти его обидки было что-то по-настоящему детское. И он не мог не отметить про себя, что ему приятно чувствовать себя рядом с ним более зрелым, спокойным, взвешенным. Он вспомнил себя в возрасте Славы — ведь именно тогда всё началось у них с Депо. Вспомнил, каким робким и ведомым он был, как переживал из-за всего, как расстраивался, насколько его задевало каждое неосторожное слово или колкость от Артёма или от его друзей. Они вместе тогда поехали в первый тур, и среди толпы малознакомых людей он чувствовал себя потерянным и одиноким, поэтому старался держаться рядом со своими же, от Саши Отиса по началу ни на шаг не отходил. Потом уже пообтёрся, попривык, ранняя слава и успех, любовь поклонников сделала из него совсем другого человека, заставила рано повзрослеть и многое узнать. А Артём продолжал относиться к нему так, словно он остался тем же глупым мальчишкой — с покровительственной снисходительностью и немного свысока. Так и начало всё разрушаться. Хотя сейчас Глебу кажется, что отношения их изначально были обречены на провал — слишком разными они были людьми. Однако эта разность не помешала им провести какое-то время вместе очень счастливыми. Значит, не помешает и в их случае со Славой. Он присел рядом с ним на кровать, обнял. — Тур скоро закачивается. — Знаю, — из-под одеяла послышался обреченный Славкин голос. — Но весной будет ещё один, по Европе. Хочешь со мной? — Ты ещё спрашиваешь? — возмутился парень. Он откинул в сторону одеяло, глаза его сверкали — он долго не решался задать вопрос Глебу о том, что будет с ними, когда им придётся разъехаться по домам. — Будет тур по Украине, — сказал Глеб, улыбаясь. — И в Харьков поедем? — И в Харьков. — Охуеть! — не выдержав, Слава обнял его за шею, прижался. — Охуеть просто! Высвободившись из одеяла, он пересел Глебу на колени, придвинулся ближе, заёрзал. — Хватит, перестань, — Глеб пытался увернуться от его поцелуев, но сил на это не хватало. Желание захлёстывало, грозило перелиться через край. Буквально полшага оставалось до того, чтобы Глеб опрокинул Славу на кровать и сделал то, о чём уже очень давно мечтал, забив на все препятствия и глупые сомнения. Но, удерживая себя, он поймал себя на мысли, что ему по кайфу даже просто обниматься с парнем, тискать его в своих объятиях, ерошить волосы, кусать за нежную шею, дурачиться в общем. Лица их раскраснелись, Слава ёрзал на его коленях, умудряясь каждый раз задевать возбужденный орган, а своими горячими пальцами касаться особенно чувствительных точек вроде бы невзначай. Глеб чувствовал, как от его сбивчивого дыхания мурашки бегают по коже. Слава дышал ему прямо в шею, касаясь под майкой сосков. Но возились они действительно слишком долго — в дверь постучали, Панк крикнул им, что все уже собрались внизу и давно позавтракали, ждут только их. — Всё, хорош, — Глеб принялся спихивать Славу с себя, — без нас уедут. — Без тебя точно не уедут, подождут! — парень продолжал настойчиво покрывать поцелуями его лицо и шею, дразня и доводя до края. — Ну, всё, ты сам напросился, — Глеб резко перевернулся, навис сверху и сделал движение вперед, припечатал своим телом к кровати. Впился губами в шею, от чего у парня по коже побежали миллионы мурашек, и он сразу же притих, расслабился в предвкушении ещё большего удовольствия. Но Глеб специально делал больно, даже немного прикусил зубами напоследок — но Слава всё выдержал: только один приглушенный стон вырвался из его призывно приоткрытых, влажных и набухших от их нескончаемых поцелуев губ. После этого Глеб сразу же встал, оставив недовольного Славика распростёртым на кровати. Когда Михайлов, торопливо собравшись, глянул перед выходом в зеркало, он заметил на шее, там, куда целовал его Фара, маленькое пятно — свежий засос. Он улыбнулся, заматываясь шарфом — это было даже лучше, чем его автограф на кроссовках, это был явный знак, что Глеб хочет, чтобы он принадлежал ему, чтобы это все видели. И Слава посчитал, что Глеб теперь тоже ему принадлежит. В тот же вечер, когда они были в магазине, он, забывшись, взял его за руку, чтобы отвести туда, где ему понравилась какая-то вещь. Глеб отнял руку довольно грубо и, нахмурившись, попросил тоном холодным, как лежащий на улице снег: — Не делай так больше никогда. Слава осёкся. Они по-прежнему ночевали в одном номере, но он больше не предпринимал шагов по сближению — боялся, что Глеб так же грубо его оттолкнёт. Он сильно уставал, поэтому сразу же засыпал, а, если чувствовал, что сегодня заснуть не получится, то много пил прежде, чем отправиться в номер. Впрочем, Глеб в номер тоже не спешил и тоже часто ехал в клуб тусить вместе со всеми. В тот вечер они вернулись поздно и сразу же легли спать. В номере было очень холодно, поэтому, когда Слава спросонья почувствовал руки Глеба на своём теле, он подумал, что тот хочет лечь к нему, чтобы согреться, и приподнял одеяло. — Ложись, — пробубнил он, утыкаясь лицом в подушку, и отодвинулся на край кровати. — Славик, — прошептал Глеб, в темноте касаясь его лица, — малыш… Он приблизился, придвинулся так тесно, что спящий парень вздрогнул, почувствовав у себя за спиной настоящий пожар. Глеб начал медленно высвобождать его из большого, тяжелого одеяла, в которое он, спасаясь от холода, укутался, и повернул на спину. Славе казалось, что это сон, продолжение привычного эротического сна с Глебом Фараоновичем в главной роли, поэтому лежал, боясь пошевелиться, опасаясь проснуться. Чуть-чуть только приоткрыл глаза, чтобы наблюдать за тем, что делает Глеб. Он нависал сверху, удерживая тело на локтях, и лицо его было так близко, что Слава мог чувствовать его тяжелое, прерывистое дыхание и его запах — виски, табак, травка и дорогой одеколон. В комнате было темно, и только узенькая полоска света падала на пол из-за приоткрытой двери в ванную комнату. Глаза у Глеба в темноте блестели. Из ванны доносился звук капающей воды. Фара задрал на нём майку, закинул ногу сверху, просунул колено между его ног. Молча, без единого слова начал целовать — шею, грудь и ниже — живот. Пухлые, горячие губы обхватили сосок, касание языка буквально обжигали кожу. Глеба трясло от нетерпения — нежная, светлая кожа Славы, которая мерцала в темноте, была нереально сладкой на вкус. Он знал, что парень пользуется его парфюмом, но на его коже он обретал иной, совершенно особенный аромат. У Славы застучало в висках, дыхание перехватило. Комок смешанных чувств застыл в горле — это и радость, и страх, и нетерпение, и робость. Но Глеб был таким настойчивым и в то же время нежным, его ласковые руки, которые гладили по бедрам и животу, зажигали пожар в крови. В номере было по-прежнему холодно, а им двоим — теперь жарко, даже пот выступил на спине. Слава чувствовал, как волосы, которые закрывали лицо Глеба, скользят по его коже мягким шелком. Фара прижался всем телом к телу распростёртого под ним парня, впился поцелуем в губы, мягко, но в то же время властно, а руки его тем временем уже спускали вниз трусы. — Погоди, — Слава разорвал поцелуй, почувствовав, что ему вдруг стало трудно дышать. — Глеб… Но руки его сами самой продолжили ласкать тело, которое лежало на нём, а губы искали новых поцелуев. Он начал отвечать, с готовностью, с жаром, а Глеб, освободив его от последней преграды, остановился. — Не бойся, — прошептал он. — Я не боюсь. — Ты весь дрожишь. — Я хочу тебя, но… я не знаю, как… — Повторяй за мной, — сказал Глеб и поцеловал его в губы, — просто делай то же, что делаю я. Он приподнялся, перевернулся, лег на бок и продолжил целовать грудь и живот, постепенно спускаясь всё ниже. Руки его успокаивающе гладили бедра. Наконец, ладонь его прошлась по члену, который вздрогнул от этих прикосновений, и Глеб, облизав губы, взял его в рот. Едва не теряя сознание от новых, невиданной силы ощущений, Слава закрыл глаза и сделал то же самое. И тут же поплыл — то, как охуенно Глеб отсасывал, заставило его самого застыть с членом во рту. Он был не способен двигаться и только стонал, пока губы Фары уверенно скользили по его стволу, чуть сжимая и сдавливая, пока язык полировал уздечку и касался головки. Он так бы и не смог ничего сделать, но тут он почувствовал ладонь на своём затылке, которая подтолкнула его голову вперед. Дальше Фара сам задавал желаемый ему ритм, то ускоряясь, то замедляя, а от Славы требовалось только подчиняться ему. Ощущения ходящего поршня во рту были необъяснимо приятны и возбуждали ещё сильнее, но особенно кайфово было чувствовать себя полностью во власти партнёра, в то время как тот тоже доставляет ему удовольствие. Долго всё не продлилось — они оба были слишком сильно возбуждены. Слава кончил первым — коктейль из сильнейших эмоций и чувств выбил из него фонтан, который Глеб полностью проглотил. Ну, а у Славы даже выбора не было — рука крепко держала его затылок. Он полностью улетел, когда бился в оргазме, поэтому даже не понял, как это произошло — член Глеба полностью исчез в его рту, оказался у него чуть ли не в глотке, и горячая, горьковатая жидкость залила всё. Когда Фара его отпустил, он откатился в сторону, тяжело дыша — глаза закрыты, щеки красные, губы мокрые от слюны и смазки, в уголку рта сперма. Вид у него был охуительно пошлый и возбуждающий, но Глеб, который приподняв голову, внимательно Славу разглядывал, решил, что на сегодня хватит — пробовать что-то большее было бы уже перебором. Когда они, после всего произошедшего, лежали вместе под одеялом, согреваясь жаром своих тел, тесно прижавшись друг к другу, Слава спросил: — Почему ты так долго ждал? Для чего меня мучил? Глеб пальцами погладил его по щеке: — Потому что боялся, что это для тебя на один раз. Что ты попробуешь, и тебе не понравится, и всё, что есть между нами хорошего будет разрушено и разбито. Мне не хотелось тебя терять. Хорошей дружбой не рискуют ради одноразового секса. — Нет, тут другое. Вернее, есть что-то ещё, — Слава позволил себе допытываться сейчас — после всего произошедшего он считал, что имеет полное на то право. Глеб отвёл глаза — словно какая-то тень опустилась на его лицо. Слава понял — он думает сейчас об Артёме. Думает о том, что когда-то тоже очень любил его, но в какой-то момент больше любить не смог. «Однажды он также подумает обо мне, лежа с кем-то другим в кровати — с сожалением и лёгким чувством вины» — догадался Слава. — Я понимал, что это будет нечестно по отношению к тебе, — Глеб начал говорить медленно, подбирая слова. — Сначала я должен был там всё закончить. Потом убедиться, что оно действительно закончилось. Нельзя было потакать… животному началу, которое живёт в каждом из нас. Да и ты… ты был словно во сне, это было бы неправильно с моей стороны — пользоваться этим… Мне хотелось получше узнать тебя, чтобы и ты меня понял и узнал, что я не тот кумир из твоих грёз, а обычный человек… такой же как все, со своими проблемами и недостатками. Слава улыбнулся — он и сейчас чувствовал себя как во сне, но одновременно с этим, он никогда не чувствовал себя более живым, более счастливым. Теперь ему стали понятны резкие перепады настроения Фары в то время, когда они только начали сближаться. Слава видел, что он Глебу нравится, но тот то притягивал его к себе, то резко отвергал, и это было так мучительно, так горько. Но теперь он ясно чувствовал одно — если когда-то Депо и стоял между ними, теперь от него осталась одна только бледная тень. Теперь между ними не было никаких преград — как не было преград между их телами в виде одежды. — Я никогда в жизни не был счастливее, чем сегодня. С тех пор, как мы встретились — я живу словно в сбывшемся сне. Теперь и Глеб улыбнулся. — Только одно хотел у тебя спросить, — вконец осмелел Слава, — а с ним у тебя также всё было, как и со мной? — Слава… Зачем ты такие вопросы задаёшь? — возмутился Глеб, но возмущение его было совершенно беззлобным. Обхватил его лицо ладонью, направил на себя. — Нет, если хочешь знать. Нет, всё абсолютно, совершенно по-другому. — Я рад, — улыбнулся парень, — очень рад это слышать. Они примолкли, но тут Слава снова встрепенулся. — А ты делал с ним то, что делал сейчас со мной? — Конечно. Парень помрачнел. — Не переживай, у тебя тоже со многими будет... Не сейчас, конечно, потом, когда-нибудь, — поправил себя Глеб, увидев нешуточное возмущение у Славы во взгляде. — Тебе ещё так мало лет. Так много ещё в твоей жизни впереди… — Нет. Никого! — с горячностью возразил парень. — Никого, кроме тебя, не будет! — Это жизнь, Славик, всё проходит. И это пройдёт. Но Слава и в страшном сне не мог себе представить, что однажды они с Глебом расстанутся. В себе он был абсолютно уверен, но неужели Глеб когда-нибудь действительно вышвырнет его, как и предрекал Депо? Он даже не мог найти в себе сил, чтобы задать напрямую этот вопрос, настолько боялся услышать что-то такое, что разобьёт все его мечты. Вопрос этот вертелся на языке, бился в голове, ожидая ответа. Но Глеб сам начал говорить. — Люди встречаются, влюбляются друг в друга, и самое начало любви всегда прекрасно, это волшебное время, которое ты потом ещё очень долго будешь вспоминать, — рассуждал Глеб, перебирая его волосы. — Это ваша весна — там и солнце сияет ярче, независимо от времени года, и улыбаться хочется, и весь мир обнять. В любимом человеке недостатков не видишь, не хочешь замечать — всё в нём прекрасно, со всем соглашаешься. Наступает лето, жара — вы надышаться друг другом не можете, сутками не вылезаете из постели… Страсть, пылкость — в тебе играет животное начало, и тебе кажется, что ты не насытишься никогда этим человеком. Но потом… день за днём, неделя за неделей… Могут пройти даже месяцы и годы, прежде чем ты почувствуешь холод. Скука, неловкость, обиды — всякие незначительные, дурацкие мелочи будут расти, как снежный ком, пока между вами не останется ничего, кроме ненависти. Вот до этого лучше не доводить, до самого края. Лучше раньше уйти, когда в вас ещё осталось друг к другу хотя бы уважение. — Нет, зачем ты говоришь такое, — глаза у Славика сделались круглыми, на дне зрачков горел нешуточный испуг, — ты так расписал всё… Это страшно, неужели такое у всех, зачем вообще тогда начинать? — Ради неё — ради весны любви. Это же так прекрасно, сам видишь… — Я не верю, что у нас так закончится. Бывают же исключения. — Возможно, — не стал спорить Глеб — ему совсем не хотелось их романтический момент портить, он пожалел вообще, что начал распинаться, — может и бывает. Давай забудем про всё. — Давай, — с готовностью согласился Слава и потянулся к нему за поцелуем. Тур закончился, они разъехались по городам, но их потянуло друг к другу с ещё большей силой. Глеб не признался бы в этом ни за что на свете, но он скучал очень сильно. Слава долго мялся прежде, чем позвонить — когда они расставались, то не условились ни о чём, ни о каких встречах. Только о том, что весной будет тур, но до весны надо было ещё дожить. В процессе разговора Слава вроде бы случайно упомянул, что у него скоро день рождение, и, когда Глеб спросил, какой бы он хотел получить подарок, выпалил: — Тебя! Можно я приеду? И Глеб со вздохом облегчения сказал: — Конечно. Я буду тебя ждать. Глеб снял апартаменты в одной из башен Москва-Сити — с охренительным панорамным видом на город, сияющий россыпью новогодних огней. Заказал ужин в номер, несколько бутылок дорогого спиртного — хотел сделать всё на высшем уровне. Ему всегда было приятно одаривать любимого человека во всех смыслах. Он не был жадным — всегда щедро делился с близкими тем, что имел, и речь не только о финансах. Поделиться кусочком славы, известности — он всегда много публично говорил о заслугах тех людей, которые делали что-то с ним вместе — ему хотелось, чтобы поклонники тоже их знали, тоже были им благодарны. Видеть, как сияют глаза близких, делать их счастливыми — это была самая большая его радость. Но всё это до тех пор, пока он не начинал остывать. Слава накинулся на него с порога — всё великолепие вокруг он даже не замечал, смотрел только на парня, обхватил его лицо ладонями, вглядываясь в его глаза. — Ты меня не забыл? Не забыл, нет? — повторял он. — О чём ты? — Глеб улыбался, пытаясь выбраться из чересчур крепких объятий. — Тебя захочешь, не забудешь. — Ты скучал? Я — очень сильно! — Знаю, я тоже очень скучал за тобой, Славик… Проходи. После того, как в горячке поспешных ласк особенно сильные первые порывы страсти были удовлетворены, Глеб встал с кровати, на которой они лежали на шелковых простынях, и принёс вторую бутылку вина. Желание пьянило сильнее, поэтому они почти не ощущали на себе ни действия градусов, ни дурмана от травки, которую они курили, передавая друг другу джойнт. Комната была наполнена еле заметной глазу белесой пеленой, тонкой дымовой завесой. Перед ними расстилался город и высокое небо, звёзды на котором сияли так необычайно ярко. «Если бы я умер прямо сейчас — я бы умер счастливым, — подумал про себя Слава, — ничто в жизни не может быть прекраснее, чем сегодняшний вечер». Он смотрел на Глеба, который подходил к нему с бокалами — полуголый, в одних боксерах, в мерцающем, розоватом свете свечей, и улыбнулся. Он чувствовал себя на вершине мира. Всё происходящее было будто во сне — или в самом прекрасном фильме про любовь. Принимая бокал ледяного Шардоне из рук Фары, он коснулся его пальцев. В ответ эти пальцы коснулись его лица, губ, ниже — тела. Обхватив его запястье, Слава потянул парня на себя — он определенно хотел сегодня большего. Глеб сел сверху на его голые колени и замер глядя ему прямо в глаза — в его расширенных блестящих черных зрачках играли отблески язычков пламени свечей, придавая ему вид дьявольский, потусторонний. — Я буду любить тебя… — Слава нервно сглотнул — один только взгляд Глеба вызывал в нём бурю эмоций и чувств, — целую вечность… — Тшш, — Глеб приложил палец к его губам, — ничего не обещай. Целуй меня. И, отдавшись во власть этого головокружительного поцелуя со вкусом терпкого вина с кислинкой, Слава забыл обо всём на свете — остался только этот короткий миг, когда он был бесконечно счастлив. Глеб крепко держал его в тисках настоящего, где существовала только эта постель, и кроме неё ничего больше. Никакого "завтра" попросту не существовало, поэтому нужно жить этим волшебным мгновением, когда ноги Глеба обвивали его талию, руки скользили по татуировкам на руках и груди, а пылающие губы искали новых поцелуев. «Только мой — на эту ночь, а значит, навечно», — подумал про себя Слава и опустился на кровать. Целуясь, они скользили по простыням, чуть влажных от пота, выступивших на их телах. Глеб лег рядом и начал покрывать поцелуями лицо — прикрытые, подрагивающие веки, окаймленные пушистыми ресницами, скулы, которые стали пунцовыми от жара любовной лихорадки, покрытый испариной лоб и блестящие от слюны губы. Пока он отвлекал Славу нежностью этих невинных ласк, пальцы его растягивали вход. Сначала один палец скользил в обилии смазки, потом сразу два — в процессе Слава сам себя гладил, а Глеб ловил стоны с его губ. Очень скоро он понял, что этого вполне достаточно — лёг сверху, немного шире развёл ноги, рукой направил свой член, который уже истекал влагой от желания. Провёл ладонью по Славиным волосам, навис над ним и толкнулся вперёд. До рассвета они не могли оторваться друг от друга — полноценным сексом занялись только один раз, Глеб, жалея Славу, ограничился этим, зато ласк и поцелуев было не счесть — они целовались до тех пор, пока солнечные лучи не начали освещать комнату. Тогда Глеб встал, задвинул плотные, тяжелые шторы, вернулся в кровать, и они продолжили целовать друг друга. У Глеба из головы вылетела вся его теория о том, сколько обычно длится любовь, он просто наслаждался, отключив голову, самой горячей его порой — жарким летом страсти. Потом было ещё много таких ночей и много прекрасных моментов. Их тур по Европе, который Слава запомнит на всю жизнь — в перерыве между концертами, они провели в Берлине четыре дня, гуляя по городу, как обычные туристы. Их никто не знал — и, когда они бродили бесцельно по незнакомым пустым ночным улочкам, Слава осмелел настолько, что даже взял Глеба за руку. И тот не был против — сжал в ответ его ладонь, и большим пальцем запястье аккуратно погладил. Вместе таскались по магазинам — Глеб был настоящим шмоточником, впрочем, как и Слава, который спустил почти всю свою полученную зарплату за уже отработанную часть тура на всякие скейтерские приблуды и брендовые вещи. Но носил при этом всю дорогу Глебовскую тишку — с мерчем Династии. Была весна — удивительно жаркая. Высаженные в городских парках деревья цвели нежно-розовыми цветами. Глеб фоткал красоты Берлина и фоткал Славу — гоняющего в скейтпарке, выбирающего шмотки в магазине, за столиком в ресторане, на ночных улицах и спящим в номере. И, несмотря на то, что сердце у Глеба продолжало гореть, когда он смотрел на этого милого мальчика, бесконечно счастливого и постоянно улыбающегося, он уже чувствовал — кожей чувствовал наступление холодов. Они гуляли в центре — Слава в черной майке Lonely Star Tour улыбнулся ему, Глеб сделал снимок на фоне цветущей розовом кроны дерева. И отвернулся — мурашки по коже от невесть откуда взявшегося порыва ветра. Он понял — скоро всему придёт конец. В последнее время он всё чаще вспоминал Депо — с ним по крайней мере между бесконечной еблей можно было о чём-нибудь умном поговорить. Так странно — в его теории ничего не говорилось о том, что иногда любовь возвращается. Оказалось, что это возможно — весна, лета, осень, зима и… снова весна. Как удивительно и странно — Глеб много размышлял над превратностями жизни в последние месяцы, проведенные в отношениях со Славой. Потом написал песню — «Не по пути». И начал задумываться — а действительно ли им с Артёмом не по пути или…? Ещё через пару месяцев он будет голову ломать — отделаться от привязчивого возлюбленного оказалось не так просто. В ход шло всё — и мольбы, и укорения, и слёзы: Слава ни за что не хотел уходить из его жизни, ведь Глеб и был вся его жизнь. И, если сначала у Глеба болело сердце от жалости, то потом на её место пришла злость. Дойдя до точки кипения, он его выгнал — порвав не только личные отношения, но и совместную работу. Когда Слава, убитый горем, алкоголем, наркотой и бессонницей, сидел ночью на какой-то левой тусе, с головой погруженный в своё горе, ему написал Артём. Только четыре слова в том сообщении, которые во сто крат усилили чувство боли и тоски: «Я же тебе говорил»

Эти чувства мною пропиты я не хочу знать, кто ты Твои слезы на мне пролиты это конец той самой истории