Просто пойми

      Восторг. Трепет. Сумасшедшее сердцебиение — такое же безумное, как я сам. Вот, что переполняет меня сейчас.       Сейчас, потому что ты вновь передо мной. Это происходит каждый раз, когда я думаю о тебе, вспоминаю о тебе и особенно — когда вижу тебя.       Что-то разрывает мою грудную клетку изнутри, хочет разодрать рёбра и вырваться наружу. Я бы сказал, что это что-то тёмное, потому что оно причиняет мне боль — но это не так. Оно тёплое и светлое, хоть и не становится от этого менее болезненным.       Неважно.       Я просто слишком, слишком рад.       Тело сводит приятной судорогой, оно размякает, по спине пробегается волна мурашек. Я словно вот-вот готов растаять.              Быстрым шагом подхожу к тебе. Весь мой вид — это угроза, как и всегда при наших встречах. Тело напряжено, спина выпрямлена, на лице широкая улыбка. Мышцы в готовом к драке состоянии. Мои ребята привязали тебя к стулу, и, стоит отдать им должное, выполнили задачу на отлично. Ты не можешь вырваться, твои руки скреплены за спиной, и, завидев меня, ты издаёшь едва слышный гортанный рык.       — Надо же, кто это заглянул к нам на огонёк? — всплеснув руками, бесцеремонно забираюсь к тебе на колени, на всякий случай доставая нож. — Должен предупредить, сладкий: тебе не стоит дёргаться, а то рискуешь наткнуться на острый предмет.              Мне рвёт крышу от этой близости. Как же я рад! Ты ведь понимаешь, что я рад? Прямо сейчас я рассматриваю тебя на расстоянии нескольких десятков сантиметров, прямо сейчас я мог бы обвить твою шею руками, уткнуться в твоё плечо, огладить твои грудь, спину, руки, всего тебя. Когда я смотрю на этот уязвимый и бесстыдно выставленный напоказ участок открытой кожи, мне хочется потереться о неё кончиком носа, прижаться к ней губами, мягко укусить твою губу или оставить отпечаток красной помады на подбородке. Мне кажется, тебе пошёл бы красный. Тот красный, что я ношу на своих губах.              — Ты такой хмурый, — лезвие ножа сверкает на свету. — Некрасиво быть столь неприветливым в гостях. Так и хочется вырезать на твоём лице улыбку. Кровавую улыбку, чтобы добавить этому мрачному образу немного цвета! Что скажешь?       Ты молчишь, пока не выдаёшь угрюмое:       — Что тебе надо, Джокер? Что ты снова от меня хочешь?       Демонстративно фыркнув, мотаю головой.       — Ты действительно хочешь знать, что я от тебя хочу? Сомневаюсь.              Если бы только твой интерес и вправду был искренним. Всё было бы настолько проще.              — Давай начнём с простого разговора. Поболтаем о том о сём, — чтобы предложение звучало убедительнее, чуть играю ножом в своей руке.              Давай начнём с того, с чего должны были начать много лет назад. Ещё тогда, при первой встрече. Когда ты в первый раз свёл меня с ума. Или с того, чем всё это должно было продолжиться. Или... чёрт, хоть с чего-нибудь. Хоть с чего-нибудь, Бэтс, только не с твоего хладнокровия.              Ты с подчёркнутым безразличием отводишь взгляд и не отвечаешь ни единого слова.              Почему, когда я готов отдать тебе всё, ты всё равно остаёшься вот таким — хмурым, неприступным, преисполненным своего неизменного стремления контролировать всё вокруг себя, включая собственные желания? Посмотри на меня, Бэтс. Давай же, посмотри.              Обхватываю твой подбородок, чуть царапая открытую часть кожи ногтями, нарочно проходясь так, чтобы остались лёгкие царапины.       — И снова кое-кто попался в мышеловку.              Посмотри же. Вот он я, перед тобой. Я живой, понимаешь? И я прямо здесь. Чего ты добьёшься, без конца бегая за этими мнимыми моральными устоями в попытках доказать что-то себе?       А я... Я предлагаю тебе ощутить жизнь. Настоящую. Вдохнуть её в полной мере, почувствовать то, что ты не позволял себе чувствовать никогда.              — Знаешь, как приятно ощущать стекающую по твоим рукам кровь? Это непередаваемо, Бэтс. Такая тёплая, такая насыщенно-красная. Это ведь так красиво. И незабываемо. Крутить, и крутить и крутить нож в чужой ране, пока жизнь секунда за секундой, капля за каплей выжимается из трясущегося от боли тела? О, когда-нибудь ты должен это попробовать. Когда-нибудь я заставлю тебя попробовать.       Твоё лицо наполовину скрыто маской, но я всё равно вижу, как оно искажается в отвращении.              Ни я, ни кто-либо другой никогда не сможет тебя заставить. Только ты сам. А я смею лишь надеяться, что когда-нибудь ты позволишь себе попробовать. Отпустишь себя. Наконец дашь чувствам волю. Разве это так трудно, Бэтс?              — Ты никогда в жизни этого не дождёшься, Джокер, — почти выплёвываешь ты.       Хватка на твоём подбородке становится лишь крепче, но с губ срывается нервный смешок.              Никогда. Такое жестокое слово. Возможно, даже более жестокое, чем «смерть».       Ты никогда не дашь мне шанс. Не дашь нам шанс. Будешь лишь прочнее выстраивать барьер между нами — барьер, в твоём понимании отделяющий добро от зла, правильное от неправильного. Барьер, останавливающий не только тебя, но и меня. Свою грёбаную непробиваемую стену, которую я могу ощущать почти на физическом уровне.              — Ты так в этом уверен, прямо завидую твоей непоколебимости, — усмехаюсь, театрально аплодируя.              Жаль, что я совсем не умею контролировать своё настроение, как это делаешь ты.              — Не надейся, что когда-нибудь я упаду до уровня убийцы, как бы сильно ты этого ни желал.              Ах да. Я и забыл, что речь была об этом.       Какой же ты всё-таки глупый Мыш.              Морщусь.       — Придумал бы что-нибудь оригинальное для разнообразия. Твоя высокоморальная самоуверенность навевает жуткую тоску.              Твоя верность своим принципам и самому себе всегда восхищала меня.              Маска скрывает мимику, но я знаю, что ты хмуришься.       — У меня нет времени и желания на разговоры, Джокер. Говори, что тебе нужно.              И снова ты за своё.       Ты ведь знаешь, что мне на самом деле нужно. Ты знаешь. Знаешьзнаешьзнаешь...       Я уверен, что знаешь. Или, может быть, просто хочу верить. Просто хочу надеяться, что ты поймёшь.       Что-то взрывается внутри грудной клетки. Ты нужен мне! Здесь и сейчас. Нужен слишком физически. Иначе я просто умру. Ты нужен мне, чтобы жить.              Мой голос громкий и срывающийся.       — Убей меня прямо сейчас. Давай же, прикончи! Положи конец всему этому безумию.       Я покрепче сжимаю нож, тянусь разрезать верёвки, что сковывают тебя. Срезаю все до единой, торопливо и яростно. Отбрасываю нож в сторону, хватаю твою руку и тяну её к собственной шее, скалясь. Хриплый смех почти не переставая вырывается из моего горла.              Я едва сдерживаю желание разорвать себе грудь, сжать собственное сердце, чтобы оно наконец перестало мучить меня этой ноющей болью, и рыдать, рыдать прямо у тебя на руках.       Ну же. Поцелуй меня. Просто поцелуй, чёртова глупая, упрямая, ублюдская мышь. Я хочу почувствовать тебя, я хочу отдаваться тебе, я хочу, чтобы ты сжимал меня в своих руках как что-то важное, нужное.              Ты стискиваешь зубы и на некоторое мгновение смыкаешь руки на моём горле, и я ощущаю эту силу, откидываю голову назад, открываясь ещё сильнее, призывно улыбаясь.              Клянусь, я отдам тебе всего себя. С душой, сердцем и потрохами. Я весь твой, Бэтс. Только пожалуйста...              — Хах... — хрипло выдавливаю я, едва собрав остатки воздуха в лёгких. — Ты уже так близок к краю, дорогой.              Пожалуйста...              Ты ещё несколько секунд следишь за тем, как постепенно закатываются мои глаза, прежде чем разжать хватку и столкнуть меня на пол. Я вновь хохочу, едва успев глотнуть достаточное количество кислорода.              Пожалуйста, пойми, что я имею в виду. Как ты этого не видишь? Почему ты совсем не слышишь меня, Бэтс?              Ты смотришь на свои дрожащие от напряжения руки, видимо, осознавая, что снова чуть не сорвался. С мрачным видом встаёшь с места, возвышаясь теперь надо мной своей крупной фигурой.       — Ненавижу, — негромко произносишь сквозь зубы.              И я тебя. Даже не представляешь, насколько. До боли в груди, до желания быть поглощённым тобой, до готовности умереть от твоих рук.       Настолько, что это сводит меня с ума, хоть я и так сумасшедший.       Настолько, что я прямо сейчас хочу вскочить с места, оказаться в твоих объятиях, прижиматься близко-близко и чувствовать биение твоего жестокого сердца. Чтобы моё — насквозь прогнившее, грязное и слабое, и твоё — холодное, но большое — бились в унисон.       Ты не знал, что я грёбаный романтик, Бэтси?              — Ты отправляешься в Аркхэм, — произносишь это как вердикт, не терпящий возражений.       — Как скажешь, сладкий, — я пожимаю чуть трясущимися от смешков плечами.       У меня не осталось сил на сопротивление. Сегодняшнее шоу подошло к своему логическому концу.              Знаешь, что самое печальное... нет, что самое забавное во всей этой истории?       Я не умею по-другому. Не умею, понимаешь? И ненавижу себя за это.       Поэтому я всё ещё продолжаю возлагать свои жалкие надежды на тебя. Ведь я знаю, я уверен — ты умеешь.       Но ты никогда себе не позволишь. Сколько бы я ни пытался. Всё будет заканчиваться одинаково, раз за разом. И нет, не подумай, мне нравится наш чудесный порочный круг. Просто... я бы так сильно хотел большего. До безумия, Бэтси. Моя душа открыта для тебя, но ты раз за разом плюёшь в неё, не зная об этом.       Почему-то мне становится смешно. Это ведь так смешно. Разве нет?              Я сижу на пассажирском сиденьи рядом с тобой, пока за окном мелькают привычные пейзажи ведущего в лечебницу шоссе. И, кажется, по моей правой щеке стекает что-то мокрое и горячее. А затем по левой.              Я ведь говорил, что жизнь — это одна большая шутка. Слишком смешная, чтобы ты мог её понять.              Я отворачиваюсь к окну, чтобы ты ничего не заметил. Но ты не был бы собой, если б не обращал внимания на детали, верно?       — Джокер?       Мысленно ругаю себя за то, что всё же не смог удержаться. А ты вдруг останавливаешь машину на обочине и треплешь меня по плечу.              Может быть, это и есть мой шанс? Я должен что-то сделать. Я должен дать тебе понять, что всё это значит куда больше, чем ты думаешь.       Ты должен услышать.       И хотя из нас двоих это я — сумасшедший и нестабильный, возможно, я должен сделать первый шаг?       Вернее, ещё один шаг. После тысячи уже проделанных. Еще один новый шаг.              Я должен.       Но не могу.       Я ведь говорил — я не умею, Бэтс.              Хотя, будучи откровенным с самим собой... я просто-напросто боюсь. Боюсь разрушить то, что у нас есть. То, что мы так аккуратно выстраивали. Поэтому я не стану. Нет. Я не могу. Не могу. Не могу.              Твоё прикосновение к моей щеке разом возвращает меня из размышлений в реальность. Словно пощечина — резкая, настолько неожиданная, что её сложно сразу осознать. Вот только к пощёчинам и кулакам я более чем привык, а это...       Что ты делаешь?       Ты только что стёр подушечкой пальца мою слезу? Или — хах — просто проверил, не подводит ли тебя зрение?              — У тебя глаза... — твоя вопросительная интонация почти неспособна скрыть удивление.              «Мокрые»? Ты это хочешь сказать?       Ведь ты, должно быть, не знаешь такого определения как «плакать». И уж точно не в отношении меня.              — ...изумрудные. Я раньше не замечал.              Я и сам не замечал. Если честно, прямо сейчас мне плевать, какого цвета мои глаза. Прямо сейчас я чувствую, что меня накрывает. Так сильно, что ещё пара секунд — и тебе придётся везти меня в отдел кардиохирургии.              — А какие у тебя? — спрашиваю, стараясь мягко улыбнуться.              Я знаю, что у тебя — голубые. Нет, я никогда их не видел, я просто так думаю. И почему-то я в этом уверен.              — А как ты думаешь? — отвечаешь негромко, и на долю секунды мне кажется, что уголок твоих губ приподнялся в лёгкой полуулыбке.       — Умные. И грустные, наверное.       Хмыкаешь, и твой намёк на улыбку становится чуть заметней.       — Да. Пожалуй, ты угадал.