Baby boy

Юнги немного пьян и ненавидит Намджуна. Этот клоун обнадёжил, что весь вечер будет следить за наполненностью его бокала и хорошим настроением, а в итоге проебал всё, даже толком не приложив усилий. Шляется где-то, пока Юнги уныло трёт пальцами стекло с полурастаявшими ледышками и мутным взглядом провожает очередную юбку. Хосок тоже где-то там, в гуще событий, наверняка трётся о кого-нибудь симпатичного и улыбается чарующе, но к нему претензий нет — он и не обещал никакой моральной поддержки. А в нынешнем состоянии Юнги она бы не помешала. От аморальной он бы тоже не отказался. Юнги и сам не рад строить недовольную морду, когда вокруг шум и блеск, молодость бурлит и цветные напитки плещутся в красивых бокалах с утончённой ножкой. Но всё не то. Даже уклюкаться вдрызг и стать ещё одной клеточкой этого шумного, потного и весёлого организма не выходит из-за хорошей переносимости алкоголя. Это даже тоску навевает. Ему бы квасить втихомолку в каком-нибудь мрачном месте с тусклым освещением, среди таких же кислых морд; брякать одну за другой рюмки о лакированную стойку, каждый раз после этого слёзно извиняясь за грубость, а где-то после третьей, когда сознание немного отвяжется от причала суеты и забот, направляясь в плаванье по буйным волнам, ещё и вымаливать прощение поцелуями. Ему бы поплакаться понимающему бармену, который будет долго выслушивать несвязные бурчания и давать советы, что будут звучать как откровения свыше, являясь по сути самым очевидным, а после протрёт очередной бокал и зацелованную стойку и благополучно отправит своего излившего душу гостя восвояси — отсыпаться. Но вон тому причёсанному парню, ловко жонглирующему бутылками, и так хватает забот — не успевает из-под бретелек своей майки салфеточки с номерками доставать. Сука, как же хочется по-детски поныть и по-блядски потрахаться! Снующие по тёмным стенам золотисто-рыжие блики прожектора напоминают об Оке Саурона, что пылает и неустанно ищет жертву своим лучом. А Юнги чувствует себя унылым и одиноким, лишённым внимания. Он бы не отказался сейчас оказаться в чьих-нибудь сильных, решительных руках, чтобы его колечко натянули на пальцы, а потом расплавили нахуй как в жерле вулкана… Можно подумать, что он настолько отчаялся, что согласен даже на какого-нибудь полурослика, но на деле осознанно предпочитает тех, кто не проигрывает и не превосходит в росте и размерах. Так и целоваться удобнее, и взгляд держать, и вещи при необходимости можно тырить. А если понадобится показать своё послушание и главенство партнёра, подойдут интимная обстановка и его колени, опущенные на мягкий ковёр. Это было бы превосходно. Но он лишь корявым замшелым пеньком горбится в дальнем углу барной стойки, не чувствуя толком ни опьянения, ни тем более радости, одна сплошная до костей изъевшая усталость. Ещё и музыка поганая, сплошное «тыц-тыц», не чета написанным им шедеврам. Лучше бы он остался в своей мрачной студии, сычевал третий день подряд, и не соглашался на уговоры развеяться от своих недодрузей. В таком настроении просиживать сидения в клубе — невыносимо и грешно. Он только сильнее расстраивается, а выплеснуть накопившийся негатив по-прежнему не на кого. Юнги уже тянется за телефоном, чтобы пожелать Намджуну подцепить какую-нибудь сыпь поживописнее, как тот материализуется буквально из ниоткуда, за плечи стаскивает с сиденья и орёт, пытаясь перекричать музыку: — Хён, я всё разузнал! Намджун тащит его уверенно, буквально продавливая через толпу. С его телосложением он похож на ледокол, а вот у Юнги габариты куда скромнее, и его едва не сносит встречным течением. Когда Юнги чувствует, что его рука вот-вот вырвется из плеча, и готовится уже прощаться со своим главным жизнеобеспечивающим инструментом, давление становится меньше, как и людей вокруг. Они выходят в более тихую зону, где, наконец, Джун останавливается и резко поворачивается лицом, чтобы настойчиво и вкрадчиво произнести: — Видишь парня за моей спиной? С розовыми волосами. Он полностью твой тип. Юнги как бы невзначай бросает зырк в обозначенном направлении, выцепляет из компашки за столиком самого светловолосого и на ощупь находит болтающийся на шее Намджуна шарф-удавку. — Издеваешься? — шипит, дёргая ближе. — С каких это пор в моём вкусе дети? — Информация надёжная. Юнги и думать не хочет, от кого у Намджуна такая информация, с первого взгляда ясно — недостоверная. Но Намджун вливает ему в уши ушат убеждающих слов, включая имя парнишки, и желает, падла, хорошо провести время. Уворачивается от подзатыльника и продавливает толпу уже нежнее. Юнги от нечего делать и налёта любопытства пристраивает зад за одним из столиков в этом углу и быстро заказывает себе какую-то цветную лабуду. Из-за понижения градуса по мозгам может вдарить, но он толком и не пьёт, больше для создания видимости. Чтобы почти незаметно наблюдать за обозначенным парнем. Самый плохой человек наверняка реинкарнировал в коктейльную соломинку Юнги, чтобы подвергнуться жесточайшему наказанию из покусываний, заламываний и обслюнявливания. Всё потому, что Юнги наблюдает уже минут двадцать, но, хоть убей, не видит в парне излюбленных черт. Да, смазливый, да, телосложение визуально неплохое, а имя создано, чтобы шептать в полубреду перед оргазмом, но эта карамельная улыбка… Бля, Намджун, ты расстраиваешь хёна. Этот мальчишка с дурацким цветом волос, словно бы нацепивший на голову самый яркий цветок в лесу, похож на нимфу, что по утру умывает личико росой, натягивает на себя наряд из шёлковых нитей и лепестков, а извалявшись в сладкой пыльце, придающей коже сияние и медовый привкус, отправляется на охоту. Сладким голоском завлекает глупых путников в самые дремучие дебри, соблазняет и изящно присаживается на член бедолаги, чтобы последним десертным поцелуем испить душу - совсем как тот кислотно-зелёный коктейль из бокала. Но это всё красивые образы, на которые хмельное воображение Юнги сегодня расщедрилось. В реальности такие мальчики очень быстро исчезают из постели и памяти, растворяются как карамельки на языке, оставаясь недолгим сладковатым послевкусием. Или букетиком венерических цветочков. Юнги разочаровывается окончательно и уже готов клюнуть носом и утопиться в своём стеклянном друге, когда видит какого-то подкаченного парня с тупой похотливой ухмылкой, подсевшего за тот столик. Он стреляет глазками и, судя по тому, что уже через пару минут вместе с нимфой они покидают остальных, даже без намёков и долгих заигрываний обошлись. Сразу к делу. Одно расстройство. Хорошо хоть, что Юнги не видел лица этой карамельки, приторной улыбки во всю ширь и прочего… эх. Намджун получит по жопе, когда… если Юнги его найдёт. Который сейчас час, Юнги в душе не ебёт, но народ вокруг не разжижается, только прибывает. То ли по голове бьёт градусом, то ли музыка становится громче — и то, и другое, скорее всего, — а желание свалить отсюда и обессиленно рассыпаться на части здесь же плещутся в нём в равных долях, и пока не понятно, что победит в итоге. Юнги обводит толпу презрительным взглядом, не находя в проблесках света ни одну из двух (трёх) знакомых координат, и задумчиво зажёвывает губу. Его друзья наверняка уже покинули это заведение, в одиночку или в компании кого-то приглянувшегося, или даже вместе. Натуралы ёбаные (друг другом). Всё же… Юнги здесь не место. Уверенный в этом, он опрокидывает в себя остатки коктейля, по вкусу напоминающего маринованный огурец в сахаре, и подрывается с места, наугад кидаясь в толпу. Может, его штормовой волной просто выкинет за борт, в свежесть и прохладу улицы? Было бы здорово. Жар чужих тел и случайные прикосновения действуют противоречиво на опухшую голову и тоскующее тело. Но не успевает Юнги проникнуться атмосферой и вплестись кому-нибудь в руки, как оказывается в менее людной области танцпола, как и заказывал. Мигающий свет затрудняет видимость, но он продолжает проталкивать себя вдоль стен, пока не натыкается на какую-то дверь. Проворачивает ручку, толкает, дёргает на себя и… трезвеет. — Тише будь, у меня в ушах звенит. И держи задницу повыше. Парень командует что-то ещё, а у Юнги вакуум в голове и ощущение, словно кто-то стоящий позади него щедро сыплет за шиворот ледяную крошку, отчего по телу мурашки. Это тот самый, из зала, его нетрудно узнать в более чётком свете лампочек по розовым волосам, свисающим на глаза, и мягкому полосатому свитеру, с закатанными до локтей рукавами. Одна его рука вплетена в волосы парня, с которым он и ушёл, а другая теряется в области бёдер. И он его ебёт пальцами с той самой силой и скоростью, которая очень даже во вкусе Юнги. Тот, с розовыми волосами — другого. Охуеть, так Намджун не пиздабол? Парень, представленный им как Чимин, вскидывает взгляд на зеркало, попадая прямо в Юнги. По ощущениям — куда-то внутрь, аж органы поджимаются от тесноты. Юнги вздрагивает, наблюдая, как губы в отражении медленно тянутся в ухмылку, как кончик языка очерчивает нижнюю, а после - с резким толчком и сорванным вскриком - всё это превращается в оскал. Юнги уверен, что его заметили раньше. Скорее всего, как только он вошёл и, споткнувшись взглядом, с размаху влетел в картину скользящих в анусе пальцев. И пялился на это беззастенчиво, отчего теперь запоздало заливает стыдом лицо. Но он всё равно не смеет оторвать взгляда, теперь уже прикованного к двум пылающим уголькам, отражённым в зеркальной глади. Хватит мурашек, пожалуйста, Юнги трясёт. Он застигнут врасплох, ошеломлён и даже немного напуган, и это тёмными бликами оседает на дне зрачков. Судя по тянущейся ухмылке, Чимин замечает это, и в нём лишь нарастает могущество. Он делает шаг назад, резко убирая руки, и его жертва, пискнув, оказывается без опоры и сползает на пол, шумно дыша. Чимин на это не обращает внимания. Не поднимая головы, сосредоточенно моет руки, выдавливает полупрозрачное мыло из дозатора и, наконец-то, выдох — из Юнги. Чимин из-под чёлки буравит взглядом через зеркало. Небрежно рассыпает мелкие брызги вокруг, отряхивая ладони, и запускает их в волосы, чуть пригнувшись. А когда оборачивается, напрямую накалывая на глаза, словно на клинки, то его лоб открыт. И этого оказывается достаточно, чтобы сменить его внешность до неузнаваемости. А после он рывком оказывается около Юнги, так неожиданно, что тот умудряется слегка подавиться слюной. Кашляет пару раз и сглатывает, упираясь в прямой, завораживающий взгляд, всматривается в расширенные зрачки и невольно отступает. Парень толкает за его спиной дверь, наступая шаг в шаг, тянет губы в ухмылку и слегка щурится. Глаза — ледяная сизая лазурь. Острые, пронзительные. Как лощёная сталь, в отражении которой теплится скованное морозом предрассветное утро. Знающие, что такое холод, голод и охота. Он словно снежный барс, изумительный в своей величавости. В стороне от любопытных глаз занял самую удобную позицию для наблюдения, не чураясь присутствия людей и шума, и выглядя так же гармонично в этом окружении, как благородная кошка — на фоне заснеженных холмов и ущелий. Только взгляд выдаёт в нём хищника. — Подсматривать нехорошо, — произносит, топая каблуком ботинка, и Юнги ударяется лопатками о стену, через раз моргая и едва дыша. То ли алкоголь так мутит сознание, то ли достаточно одного присутствия этого парня, что бегло обшаривает его тело взглядом и кривовато улыбается, будто бы победно. — Стоит тебя наказать. Но вместо исполнения предложения (?) сменяется в лице до безразличия и плавно огибает Юнги, позволяя уловить шлейф своего аромата, когда неспешно проходит мимо. Не замедляется и не оборачивается.