acute schizophrenic hallucinations with bacon for breakfast

alice in chains — nutshell (1994) В забегаловке пахло подгорелой яичницей и дешёвым мужским одеколоном, который обычно использует средний класс на грани бедности — основной контингент таких провоняных дешевизной мест. Стены засалены и, кажется, их давно не протирали. В свете бюджетного электрического освещения жёлтые плиточные стены выглядели нездоровыми, как больной последней стадией гепатита. На противоположной от стойки — хаотично разбрызганы застарелые пятна жира. Сомнительное заведение с хуёвым обслуживанием, ограблением которого не станет заниматься даже местная полиция. Может быть, для кого-то это было бы проблемой и он бы никогда не зашёл в подобное место, но Брайану было абсолютно поебать где купить сраный стакан кофе, пусть и даже самый херовый. Какой-то мужик с выеденным акне лицом небрежно прошёлся рядом, задев плечом Брайана. «Специально, да?!» Внутри всё всколыхнулось от внезапной злости, но стоило только взглянуть в эти наглые, пропитанные мутной плёнкой глаза, злость уходила, уступая место ощущению, что проблем и так сейчас хватает и лучше промолчать. Каких проблем, Брайан? Снаружи холодная февральская ночь. Болезненно-жёлтым, на вид мерзким туманом она ползала по улицам, осыпая асфальт ядовитым блеском мороси. Кажется, именно в феврале прошлого года Алисия заболела пневмонией, и Брайану пришлось таскать лекарства, сидеть у постели и сбивать температуру. Она совсем перестала есть и её постоянно рвало. По началу — остатками той пищи, которую она пыталась впихивать в себя, будучи здоровой (аппетита у неё совсем не было после того, как Тим чуть не задушил её (и лучше бы задушил к чертям собачим)). Но когда живот стал совсем пуст, Алисия блевала желудочным соком, а потом и вовсе ничем, лишь мерзко бурча рвотными спазмами и кашляя пахнущей чем-то помойным мокротой, угрожая выблевать наружу уже собственные внутренности. И тогда Брайану пришлось заставлять её жрать свою пресную стряпню, приготовленную на почти полностью сгоревшей сковороде или в помятой алюминиевой кастрюле, которой однажды долбанул себя Тим по башке в порыве пьяного гнева. Алисия эта была ещё той сукой, на самом деле. Нельзя было не заметить (только какой-нибудь мертвяк или слепой обмудок не заметили бы), как ловко этот маленький комок дерьма сталкивает между собой двух здоровых лбов, один из которых обладал кисельными, пропитанными нейролептиками мозгами, а другой — удобный терпила и подтирала дерьма — сценарий избитый и довольно примитивный, но действенный, как отработанный поведенческий паттерн. Алисия это знала, ибо видела, как хорошо работает эта схема, ведь когда Тим переключался на Брайана, она резко переставала для него существовать на какое-то время, ибо трезвому от всяких наркотических веществ Тиму гораздо интереснее выяснять отношения с менее понятным персонажем, чем пустая и очевидная девчонка. Все здесь были сенсорно голодны до одури, как уличные псы, — а им только кинь помои, — налетят как бешеные: будут вгрызаться друг в друга, упиваться своей и чужой кровью, возможностью поджать хвост или кинуть спасательный кусок, мол «на, ешь, отбил тебе чуть-чуть». Алисия всё знала. Но её башка ещё не варила настолько, чтобы понять значение слова «паттерн». Такой расклад вещей вонял жутко, но Томас всё никак не решался выйти из игры. Он невольно поморщился, вспоминая ощущение бугристой, исполосованной вкраплениями растяжек кожи под своей ладонью; рыхлые, будто помятые бёдра, которые руками без перчаток приходилось сжимать — от чего до сих пор неприятно сосёт где-то под ложечкой и в воображении. Да, он трахал Алисию. Но лишь за неимением других доступных альтернатив. Это живое костистое существо выглядело как молодая девушка, но не обладало эмоциональным интеллектом даже двенадцатилетнего ребёнка. После каждого раза хотелось спихнуть её с багажника на землю, с кровати на пол, в реку или, наконец, в мусорный бак. И не оттого, как говорил Тим, что её вагина уже давно стухла, а от тупой безысходности. У Брайана были свои причины. Не похожие на причины Райта. Захотелось вывернуть мозг свой наизнанку, или перевернуть его, как подушку в особенно жаркую ночь — чтобы избавиться от вязких, наполняющих мозг, словно лёгкие мокротой, мыслей. Жизнь становилась выпитой, как последняя стопка виски в баре после дикой пьянки или конча на собственной ладони от смачной когда-то дрочки. Теперь удовольствие можно получить только от призраков прошлого, что приходят по ночам, обнажая свои плечи и оголяя округлую и упругую грудь. Соблазнительные, однако, мысли. Зачем это надо? Раздражение медленно выруливало откуда-то из задницы, угрожающе улыбаясь из-за тёмных очков. «Ну, как ты, мудила? Давно не виделись.» В бешенство приводила грёбаная очередь за отстойным кофе в не менее отстойной забегаловке (и откуда у них-то блять столько народу?!) до Тимоти Райта, так же плотно почему-то засевшего сегодня в голове на пару со своей облезлой подружкой. Этот мудак вечно ширялся как проклятый и всем своим видом показывал, как ему плевать на то, что происходит вокруг. Поведение его и причины этого поведения были гораздо глубже, чем Томас сейчас прокручивал в своих мыслях. Но думать об этом сейчас почему-то мало хотелось, как и о том, что есть где-то альтернативная реальность, в пределах которой Брайан состоялся как клинический психиатр и раздаёт диагнозы таким же поехавшим, как Тим, Энн, Алисия, Тоби и сам же Брайан Томас сейчас. Возможно даже, на один из таких очередных приёмов в его кабинет заходит небрежно выбритый парень с заросшими бакенбардами и нервными тиками, садится напротив, и, так же нервно куря сигарету, расскажет свою историю ебнутого на голову придурка, но, попросит заметить, одинокого придурка, и Брайан-крутой-психиатр-со-стажем почему-то купится на это дерьмо и пойдёт творить хуйню вместе с ним, постепенно вовлекаясь и не понимая почему вообще пошёл. За Тимом почему-то хотелось идти. Но он всё ещё оставался кретином. Может потому, что ты, Брайан, сознательно пытаешь выставить «друга» полным отморозком, тем самым замылив глаза? Кому? Себе? Ну ты и хуйло! Хотелось разбить себе череп и выскрести эти назойливые мыслишки. Осознание их правоты приводит в бешенство. Осведомлён — вооружён, так ведь? Если честно, то всё это напрягало. Почему, жизнь Брайана не могла идти если не отдельно, то хотя бы параллельно жизни Тимоти Райта, но никак не за ним по пятам по одной прямой. Ладно, это всё бредни неуравновешенного придурка, который ждёт своей очереди за кофе. Облегчённая мысль замелькала где-то на пересечении воспалённого рассудка и млеющего воображения, когда груда мышц в засаленной бейсболке и в клетчатой рубашке развернулась на триста шестьдесят градусов на ковбойских каблуках и пошла к выходу. «Подождите, вы забыли сдачу!» Кассир крикнул вслед закрывающейся двери, но она так и не открылась снова. Ушёл с концами. Наконец-то его очередь, а потом на уличную прохладу и пиздошить пешком до Тима. И пусть этот идиот сейчас наелся ешек, ловит свой гиперативный кайф и подбивать будет на что-то большее, чем обычно ограничивается круг их задач. После их последнего разговора две недели назад о здоровье Алисии, Брайан не хотел ничего слышать о Райте, ровно так же как и видеть его вмазанную рожу. «Дайте кофе с обезжиренным молоком.» Чей-то прокуренный и ровный голос заставил выползти из-под плавленного металла мыслей. Вялотекущие, раскалённые, они распространились по всему телу, делая его таким же вялотекущим и раскалённым. Какая-то девка уже высилась впереди, испаряя запах сигарет и довольно приятного парфюма, незнакомого этим стенам. У тебя вялотекущая шиза, чувак! «Один?» «Да.» Если быть честным, то было как-то похуй. Наверняка, в любое другое время, в другой день, в другой жизни, Брайан бы зло оскалился и эта сука уже прямо в эту минуту валялась бы на парковке около мусорных баков со сломаным ебалом, смердящая помойными отходами и собственным дерьмом. Но не сегодня, не сейчас, не в этом месяце, не в этой жизни. Так нелогично и без достаточных оснований на его месте поступил бы Маски. Но он ведь не Тим Маски. И никогда им не был и не станет, верно? Взгляд непроизвольно падает куда-то вниз к чужим запыленным мартенсам на толстенной подошве — она ведь так пришибёт кого-нибудь, вот же смешно (парень слабо натянуто улыбается, скорее для формальности). Да хоть сейчас, самого Брайана, чтобы вытекли наконец остатки жжённой ненависти, прожигающей тоненький рисовый листочек обнищалой человеческой душонки, со стенок которой становится все труднее соскребать неравнодушие, сострадание, нормальность, в конце-концов. А что же такое всё-таки эта ваша «нормальность» и как доказать её существование? Кажется, что там внутри уже не осталось ничего, что можно было бы сохранить и показать хотя бы самому себе на берегу моря, наблюдая серый туман, ползущий костлявыми клубнями к восточному побережью. Только вот моря тут нет и не могло бы быть — и дело совсем не в географическом рельефе. Ты можешь наслаждаться только мусорными берегами Миссисипи! Брайан бегло кидает взгляд на длинную наманикюреную кисть, ныряющую в карман коротких шорт и так же ловко выныривающую уже со смятой купюрой. «Пожалуйста.» Убирает за ухо прядь волос, равнодушно оглядывая стоящего рядом Брайана, забирая коричневый стакан. Глаза, как у дикой кошки — прищуренные, с хитрым вниманием, но настолько усталые прозрачно-зелёные, что показалось, что ей точно есть лет сорок, не меньше. Проходит мимо безучастной походкой, уверенно покачивая тонкими бёдрами, обдавая запахом дорогого парфюма и сигарет. Выглядит, как дешёвая шлюха, но сигареты курит дорогие (кажется chapman) и запах не такой отстойный — слишком очевидная и разящая разница между этими мелочами и обстановкой. Какая-то еле намеченная, но болезненная мысль внезапно горько отпечаталась в мозгу, тыкнув остриём куда-то под бок. Да нет, брось. Был бы здесь Райт, он бы сказал, что маскировка совсем не бабский конёк и что эти богатенькие мажорики всё жаждут вкусить настоящей дерьмовой жизни, шатаясь по злачным местам. Но сам Брайан подумал лишь о том, что где-то в глубине, на самом дне, зияющем огромной дырой прошлого, пробуждаются самые скользкие воспоминания, трупными червями поедающие остатки гнильной души и нездорового разума. Под тяжестью обыденного настоящего эти эпизоды казались смазанными и незначительными, как картинки, которые тебе показывает друг, но тебе они совершенно не интересны и не вызывают никаких эмоциональных или умственных откликов. Но сейчас, когда появился какой-то внешний раздражитель, смутно напоминающий то, что Брайан предпочёл бы забыть, отдельные эпизоды вспыхнули с новой силой на периферии усталого разума. /// Свет красного неона. Соблазнительный вздох, влажный смазанный поцелуй, сейчас почему-то казавшийся не таким противным. По-дьявольски обнажая свою грязную похотливую душонку, глядит с вызовом из-под упавших на лицо прокуренных, пахнущим базиликом волос. Брайану ничего не остаётся, как только ощущать горячую плоть на своём члене и медленно подчиняться, глубоко выдыхая и, наслаждаясь, расслабляться всё больше, ощущая, как кто-то другой отбирает нервный контроль, бессильный гнев на самого себя, жгутики зарождающейся ненависти. /// «Сдохни, козлина!» Удар. Звук пробитого гипсокартона и чей-то напряжённый болезненный стон. «Ты всего-лишь драная сука, Джесс.» — голос Тима звучит спокойно, без маниакального надрыва, с ноткой издевательства. Создаётся впечатление, что сейчас он не под таблетками. Джессика. Совсем не бедная девочка, не знающая себе цену. Почему же ты хочешь гнить здесь, рядом с этим больным ублюдком, а вместе с тем и со мной — блядским терпилой, прикрывающимся похуизмом? Ты не должна быть здесь: чистые волосы, всегда пахнущие базиликом, как в доме моей бабушки, когда я был совсем маленьким, осмысленный ясный взгляд, кошелёк, полный бумажных купюр и платиновых кредиток. Всегда безукоризненно одетая и еле заметно пахнущая дорогим почему-то внезапно мужским парфюмом. Какого чёрта ты здесь? Значит нет в тебе того достоинства, о котором я бредил по ночам, мечтая обрести такое же, как ребёнок красивую игрушку, увиденную у соседского мальчика. «Тебе должно быть стыдно, Тимоти. Не за себя и твои поступки, а за наплевательское отношение к себе...» — дальше мат и какая-то возня, а затем звук чего-то отлетевшего в стену. Кажется, Джессика увернулась. —«Чёрт! Ты болен и тебе нужно лечение!» Какого хрена ты говоришь сейчас ему об этом? Хочешь прикинуться, будто тебе не плевать? Я не Тим, меня не обманешь. «Ты можешь говорить только тогда, когда я этого захочу.» — Маски говорил медленно, с расстановками, как-то подозрительно и настораживающе. «Отпусти!..» Снова грохот и неразборчивый поток ругательств, под которые я, всего через стену от ядерной бытовухи закуриваю сигарету из пачки Тима, оставленной им на кухонном столе. Допиваю его чай, почти что остывший, как и моя ненависть. Почему-то именно сейчас она холодная, не такая, какая бывает обычно. Чёрт, ненавижу красные мальборо, как и самого Райта. Я, если честно, никогда не осознавал, что могу начать ненавидеть этого человека. Скорее, я вряд ли задумывался о таком возможном и неизбежном исходе событий. Я более чем уверен, что всё было предопределено, и несчастное чувство безысходности, слабости и внезапного восхищения посетили меня вместе с тем, как я выдохнул дым через нос. Я люблю Джессику. Хотя бы за то, что она даёт мне возможность расслабиться, пока Тим колошматит её безукоризненное личико, за то, что она берёт на себя контроль, от которого мои плечи уже порядком нестерпимо ломит. Я люблю Джессику. И плевать, что это ненастоящая любовь. *** Ночная темнота мягко опускается на плечи, стремительно поглощая собой пульсирующую боль в висках. Брайан пришёл в себя уже на улице, держа в руках маску и ловя обрывки ощущений, образов и запахов с того времени, неприятно царапающих душу. Хорошо, что сейчас ничто не способно вызвать у него хотя бы ту жалкую долю эмоций, которые случились тогда. Стакан с кофе приятно согревал ладонь даже через перчатку. Брайан оглядел себя, чтобы удостовериться, что за долгое отсутствие его разума в настоящем не произошло никаких разительных и нежелательных перемен. Кожаная куртка, жёлтый худи, запыленные и сбитые носки ботинок — всё было привычно глазу и не вызывало беспокойства. Ему становится всё труднее смотреть на себя в зеркало по утрам, наблюдая серую, пропитанную бессилием физиономию. Даже у Тима лицо имело хоть какой-то смысл, пусть даже грязный и непотребный, но всё же его личный дерьмовый смысл. У Брайана, кажется, такого смысла не было. Он ненавидел себя всё сильнее с каждым днём, просыпаясь в ненависти и засыпая в ней же. Другое дело, если бы она имела какую-то силу — возможно, от неё была хотя бы польза. Но ненависть, которая скопилась внутри него носила характер полнейшего бессилия. Бессилие вообще было главной частью жизни Брайана, его главным описанием и сутью. «Давай, смайлик, не дуйся. Ты чё как тёлка?» Тим мог сказать такое раз по десять на дню. И Брайан как будто проглатывал собственный язык, прокручивая снова и снова эти слова в голове, наполняясь гневом изнутри, как раскалённой магмой, но внешне оставаясь предательски невозмутимым и холодным. Он, может быть и хотел бы выпустить наружу этот гнев, что-нибудь сказать, но пора признать, что Брайану трудно было выразить свои эмоции и так же трудно было найти что сказать, ведь он терялся. Половина из того, что происходило в его больноватой башке не могло быть ни разу озвучено или возможно, просто потому, что это грёбаный Брайан Томас, которому всегда было трудно сказать блядское «нет», пойти снести ебальник какому-нибудь ублюдку вроде Тима, как сделал бы и сам Тим на его месте (с радостью снёс бы сам себе ебальник. Ахуенно!). Но нет же, Брайану просто необходимо было действовать окольными путями, находить хитрые манёвры, дёргать за ниточки, либо сказать самому себе, что ему это не нужно, что якобы плевать он хотел на всё это дерьмо, а потом страдать по ночам от раздирающего душу чувства вины и оставленности на грани заброшенности. Брайан был заброшен, как и его собственный дом, в котором он иногда вообще не появляется: пустые банки из-под энергетиков и кофе, полупустые блистеры таблеток, ворохи книг и старой макулатуры — возможно, когда-нибудь пригодится и Томас сможет прочитать чуть больше, чем одну страницу в два месяца. Интерес теряется быстро и абсолютно ко всему сразу же, как только и появляется, а потом не появляется больше никогда. Томас закуривает сигарету с примесями дури, припрятанную на «особый случай», который, как думал он сам, никогда не наступит. Вообще, думать становится с каждым днём всё противнее и невыносимее. Липкие мысли окутывают мозг, присасываются к его стенкам своими склизкими щупальцами, не отпадая, даже если разбить бошку о стол или о стену — не поможет. Горло слегка першит, но Брайан упорно терпит, затягиваясь всё глубже и глубже, наверняка думая, что давно лишился желания проявлять даже самые базовые человеческие черты. Ещё больше Брайана почему-то раздражало быть человеком. Эта мысль больным комом перевернулась в воспалённом, уже довольно вштыренном сознании. Быть человеком — значит быть наравне с Тимоти Райтом. Ух, что-то травка какая-то «злая». «Можно ли быть иной формой жизни?» Как-то неожиданно для себя вслух спросил он кого-то. Возможно кого-то, кто пребывал в ином пространстве, в каком-нибудь четырёхмерном мире; кого-то, кого люди не видят, но кто может видеть их. Если есть кто-то, кого мы не видим, но кто видит нас — он и есть Бог? «Не думаю, что это возможно в земных условиях. Здесь существует только блядская белковая жизнь.» Брайан не сразу заметил, что на улице был ещё кто-то, когда он выходил. Было вообще не до этого, да и редко человек, ловящий панические атаки вообще замечает что либо вокруг себя. Дерьмово. «Подслушивать — не есть хорошо.» Не хотелось разговаривать ни с кем, но равнодушный женский голос, исходящий из тёмного переулка между зданием кафе и каким-то сараем, был настолько ненавязчивым, что ни капли не раздражал. Удивительно. Брайан даже не пытался всмотреться в темноту. Рыжий огонёк сигареты на мгновение разрушил пыльный матовый мрак, а потом так же погас, сопровождая своё угасание громким дымным выдохом. Похоже на жизнь самого Томаса — приносит крайне сомнительную пользу, горит, пока кто-то затягивается, а потом затухает в чьих-то руках, продолжая неумолимо тлеть, приближаясь к скорому концу. И что тогда? «Вообще, я думаю, что биологически остаться человеком можно...» Он начал. «Вопрос в том, будешь ли ты им внутри.» Продолжила она. Попахивало чем-то странным и уж слишком киношным, но сил не хватало даже на то, чтобы не хотеть чувствовать себя в каком-то кино. Млеющее от травы сознание внезапно вспомнило о том, что обычно Тим люто ненавидел эти сучьи штампованные киношки, которые крутят по телеку и которые просто обожает Энн. Невольно он почему-то вдруг вспомнил о ней. Воображение рисовало коренастую человеческую самку с огромными карими радужками, вечно влажно блестящими и россыпью русых веснушек на курносом лице. Для Тимоти Райта это и есть эталон, учитывая то, что он, конечно, избивал её так же, как и Алисию. Брайан хорошо знал Райта. И он точно знал, что в глазах последнего Энн стоит чуть выше, чем остальные девушки, которых он не жалеет, спуская курок прямо в их вагинах, а потом рыдая, весь в крови на рассвете, звонит "смайлику", чтобы он помог избавиться от грёбанных улик, ведь сам Райт ничерта не знает, потому что сейчас просто сдохнет от рук того, что рвётся наружу из него самого. Ладно, чтоб тебя. В любом случае всегда прихожу и делаю, не оставляя шанса не остаться в долгу. Брайан снова вынырнул из-под толщи своих мыслей, переведя расфокусированный взгляд в тёмное пространство. Оранжевого окурка уже давно не было видно — затушила, видать, пока стоял и тупо смотрел вовнутрь себя, и ушла. Почему-то вдруг сделалось особенно одиноко, ведь единственный человек не из его тяжело болеющего, загнивающего круга общения, только что растворился в тёмном воздухе ночной улицы, оставляя Брайана наедине, опять же, с самим собой. Сколько уже можно?