...but i couldn't bear it.

      Первая мысль, возникшая в голове Феликса, когда он видит этот чат и сообщения в нем, что это очередная глупая и не смешная шутка; розыгрыш, один из многих, которыми Чанбин любил баловаться. На часах два часа ночи, он не спит, держит в руках чужой телефон, глазами скользит по всем этим сообщениям. Чувствует, как сердце начинает бешено заходиться, словно он только что пробежал стометровку, и как неприятно скручивает желудок, а руки начинают дрожать. Ведь шутка же, да? Не может быть все это правдой?! Паника начинается все сильнее, и он почти задыхается, идея убрать чужой телефон теперь казалась не такой хорошей, как в начале. Он просто хотел лечь спать, когда увидел, что Чанбин уснул, пока играл в игру на своем смартфоне. Он закрыл игру и хотел заблокировать телефон, но зацепился взглядом за какаоток, и теперь ощущал подступающую истерику, не желая верить в то, что видели его глаза. Феликс не дожидается утра, идет в спальню и аккуратно будит спящего Чанбина, трогая его за плечо и тихо зовя. Сжимает ладонь, в которой телефон, крепче и мысленно надеется, что это он все не так понял и что Со сейчас ему все-все объяснит. Чанбин просыпается не сразу, но открывает глаза после трех окликов и сначала не понимающе и сонно смотрит на Феликса, пытаясь понять, что от него хочет его парень в такое время, а после взгляд падает на собственный телефон в маленькой ладони Ли. — Хен, что это? Ему не нужен даже ответ, Феликс понимает все по взгляду. Смотрит в эти родные глаза и видит в них панику, страх и сожаление, — все это одновременно обрушивается на него с такой силой, что у него все падает перед глазами. Буквально весь его идеальный мир, построенный вместе с Чанбином за эти годы, рушится от этого взгляда. Он чувствует, как сильно сжимается его сердце, качая кровь внутри грудной клетки, и как ужасно больно ему делать очередной вздох. Телефон валится из руки и Енбок идет обратно в гостиную. Он не слышит чанбиново: «Это все не то, что ты подумал, Ликс!», не видит даже противоположную стену комнаты, на которой висят их фотографии. Слезы застилают глаза, сердце будто пытается уйти от этой боли, оглушая его прямо сейчас, а ноги становятся ватными, и он просто валится на колени посреди их гостиной. В голове набатом звучит только одно: все это правда. Его захлестывает тихая истерика, он глотает слезы, начинает так глупо смеяться, тихо и как-то пугающе, что пулей вставший с постели Чанбин не знает, что делать. Пытается поднять его с пола, придерживая за руку, просит его выслушать, почти умоляет. Феликсу так тошно от этого тона голоса, его разрывает сейчас изнутри, он просто ослеплен болью настолько, что еле делает судорожные вздохи, пока слезы катятся по щекам вниз и капают горячими каплями на его голые колени. — Феликс, пожалуйста, выслушай! Посмотри на меня! — Чанбин падает рядом с ним, держит его за плечи, встряхивает не сильно, пытаясь хоть как-то обратить на себя внимание. Но Ли не слышит, не хочет слышать, у него сейчас вынули душу и располосовали ее на части, после попытавшись запихнуть обратно. Он поднимает свои заплаканные глаза на Чанбина, от чего тот вздрагивает крупно. Боли в них на целый мировой океан, не понимания столько же, а еще глупая, такая дурацкая и необъятная до дрожи, — так умеет только Ликс, — любовь. — Зачем? Чанбин, з-зачем? — Губы Ликса еле двигаются, но Со различает каждое его слово. Все эти слова врезаются в него, как осколки от недавно разбитой утром им самим же кружки. Пронзают насквозь, достигают самых потаенных мест. Боль и разочарование в глазах Феликса убивают его сильнее, нежели собственная вина, которая все это время молчала, спрятанная за мыслью о том, что Феликс не узнает обо всем этом. — Я… я не знаю. Феликсу, кажется, что он задыхается, а мир вокруг него превратился в самый настоящий кошмар. Ему никогда не было настолько больно, он никогда не испытывал такого поглощающего безумного страха перед осознанием того, что Чанбин сделал то, что сам в течение нескольких лет так яро ненавидел. Он твердил ему об этом все года, говорил о том, что измена — это худшее, что может быть в жизни и теперь… Теперь он отводит взгляд, потому что не может выдержать всей этой безграничной боли в глазах собственного парня, и поджимает губы, не зная, что сказать. У Енбока рушится весь уклад жизни, он не понимает, что делать, поэтому разбито продолжает сидеть коленями на теплом полу и смотреть куда-то в диван. Слезы продолжают бежать горячими дорожками по щекам, а Чанбин снова смотрит на него, хочет коснуться плеча, но Феликс, переводя пустой взгляд на его протянутую руку, только отшатывается назад. — Не трогай меня… — Феликс, прошу… Я не знаю, что на меня нашло. Это было просто общение, ничего больше. Я люблю только тебя. Енбок не хочет слушать все это. Его голова сейчас просто взорвется от всех эти, чертовых, разъедающих мыслей, что кружатся в ней. Весь он сейчас, как один большой невроз, его все еще потряхивает от адреналина, который выплеснулся в кровь от осознания, что его любимый Чанбин писал какому-то парню о том, что он постелил новое постельное белье на ИХ кровати и куча идиотских смайликов в конце. Не прикрытый ни чем, обнаженный до не приличия флирт, который Со называл «просто общением». Чанбин начинал свой день с «доброго утра» этому парню, когда Феликс уже был на работе, писал ему в обед, писал ему каждый час, писал ему, пока ждал Енбока, когда он уходил в супермаркет на углу. Вся галерея в его телефоне была забита фотографиями этого парня, — он был красивый, до безумия красивый, его красоту можно было сравнить с чем-то неземным. Ликс не видел еще настолько привлекательных внешне людей. Он писал ему о том, что никогда не встречал такого человека, как он, который бы так понимал его, и Феликсу было так смешно сейчас от этого сообщения, потому что пять лет их отношений, видимо, были полнейшей шуткой для самого Чанбина, когда сам Ликс почти дышал этой любовью. Он никогда так сильно никого не любил, эта любовь была такая необъятная, огромная, он упивался ею, Чанбин был всем в его жизни. Был центром его маленькой вселенной, он до дрожи в пальцах любил гладить его спящего по волосам, просто смотрел на него, ощущая умиротворение и тепло внутри себя. Со был ему другом, был наставником, самой большой любовью, лучшим любовником, был всем для Феликса. Ли дышал только им, ждал его с работы домой, дарил самые нежные ласки на которые только был способен, был пылким если того хотел Со. Заботился о нем, когда Чанбин болел и был настолько капризным, что, наверное, даже собственные родители не выносили его в свое время… Но в итоге в ответ он получил нож в спину, его втоптали в землю, променяли на что-то абстрактное и непонятное. Чанбин даже не мог объяснить, зачем все это было нужно. Феликс чувствовал себя грязным и униженным, ощущал, как вся эта грязь предательства просачивались в каждую клетку его тела и мозга, разъедала медленно его глупую душу, которая смела, думать, что Чанбин никогда бы не посмел сделать такого. Со почти вырастил его, вложил в него свои принципы, которые Феликс понимал и поддерживал. Общение в отношениях — важная часть, так говорил ему Чанбин. Учил его тому, что люди должны обязательно разговаривать друг с другом, чтобы быть счастливыми, должны идти на уступки. Измена — это вещь не допустимая, даже просто общение с кем-то может разрушить все, — как, смешно, что именно сейчас Енбок осознал это в полной мере. Ли много раз говорил ему о том, что если вдруг случится такое, если Со поймет, что перегорел или не любит, если вдруг кто-то заинтересует его больше, чем сам Феликс, — просто сказать ему, не обманывая. Сразу же сказать, и, может быть, они бы попытались это все решить? Может быть, смогли вернуть все то, что было утрачено? Но Чанбин… Нагло врал ему в лицо около четырех месяцев, скрывал, обманывал, делал все то, что противоречило его же собственным установкам. Енбок правда не понимает, чем заслужил такое. Почему он не заслужил правды от Со? Он мало его любил, мало делал для него, что Чанбин решил унизить его так сильно, своим враньем? Смотрел в его глаза, не чувствуя стыда, целовал его ночами, любил нежно и страстно каждый раз после того, как писал все эти слова тому парню. Он, правда, все это заслужил? Настолько, Феликс Ли, жалкий и влюбленный, что можно так играть с его чувствами? — Я, правда, заслужил все это? Правда, хен? — Феликс чувствует себя сейчас таким крошечным и покинутым посреди их большой гостиной, его так ломает изнутри, будто кто-то закинул в его тело мясорубку. Кости и внутренние органы словно в кашу, все сводит безумно этим ужасным чувством ненужности и обиды на самого близкого человека, который у него был. Чанбин сломал его, выкинул все его чувства, будто это мусор, а самого Ликса переломал на части, как какую-то дешевую куклу. Он правда похож на куклу, марионетку из театра, он столько лет шел на поводу слов Со, забывая про себя, про свою личность, жил только им. Это ведь не правильно… Наверное, он сам виноват во всем, что случилось. Но если он сам виноват, то почему так сильно больно? Почему грудную клетку так ломает от простого глубокого вдоха, почему это противное свербящее чувство в груди не хочет отпускать его? Делает его сейчас таким беззащитным и разбитым, заставляет переживать весь этот спектр негативных чувств? Чанбин на его слова отрицательно качает головой, все еще не смея к нему прикасаться. Смотрит со стороны на то, как бледное любимое лицо излучает невозможно огромное горе и потерянность сейчас. Даже веснушки на лице Феликса, — его любимые веснушки, — стали будто бледнее, а красные глаза смотрят так чрезвычайно безжизненно, будто прямо здесь и сейчас появился тот самый дементор из фильмов про мальчика, который выжил, — они смотрели его не так давно, на прошлых выходных, — и высосал из Феликса всю радость и счастье. Чанбина съедает вина, медленно и верно, с каждой секундой давая понять ему, какую огромную ошибку он совершил. — Енбок-а, — Чанбин почему-то с трудом произносит его имя, будто теперь он не может называть его так, вообще хотя бы как-то обращаться к нему. — Тебе нужно отдохнуть, малыш, мы поговорим обо всем завтра. Тебе нужно поспать… Енбок отстранено смотрит на него, совсем не понимает смысла, сказанных Чанбином слов. Кивает инстинктивно и как-то дергано, кажется, что его голова вот-вот отвалится, если он еще раз так резко кивнет ею, и встает не уверенно на ноги. Со поднимается за ним следом, уводит его в ванную, чтобы он умылся. Прохладная вода совсем не помогает, не смывает эту липкую грязь с него, не блокирует боль, только усугубляет все это сильнее, и теперь Ликс мерзнет. Ощущает всем нутром, как промерзает до самых костей, теряя все то тепло, которое копилось в нем все эти годы. Чанбин не отходит от него ни на секунду, чутко следит за ним, смотрит своими темными глазами так внимательно, что Феликсу впервые становится неуютно от этого взгляда. Он поит его успокаивающей настойкой, и они идут в их спальню… Спальню, в которой было так много проведенных вместе ночей. Теплых и уютных ночей, самых страстных и пылких, смешных и грустных… Столько всего они пережили вместе, вдвоем, рука об руку. И теперь все это стерлось за одну ночь. Вся их история перечеркнута легким движением руки Со Чанбина. Феликс забивается к самой стене, кутается в одеяло по самый нос, все еще чувствуя этот ужасающий холод. Голова словно одна большая папка с файлами, которая еще немного и треснет от стольких листков в ней. Чанбин лежит очень близко, но не прикасается к нему. Дышит размеренно и глубоко сквозь пронзающую тишину спальни. Феликса сильно клонит в сон после истерики, и он проваливается в беспокойную темноту, думая о том, что лучше бы он ничего не знал и дальше жил в неведенье. Все было так хорошо, — обманывает сам себя, пытаясь убедить, — до этого дня…

***

«Когда я встретил тебя впервые, я не знал, сколько счастья и любви ты мне принесешь… Ты выглядел таким особенным по сравнению с другими, что я невольно понял, что хочу быть твоим другом, знакомым, кем угодно. Хочу просто быть рядом и следовать за тобой. Мой путь кончается здесь. Ты мой мир, моя вселенная, мой Со Чанбин.»