Одним дождливым утром

Погода в этот день была не ахти: холодные капли дождя метко атаковали Париж, ветер выворачивал зонты и, казалось, старался проникнуть не только в самые укромные уголочки пальто, но и души. Лошади недовольно фыркали на погодные условия, в которых им предстояло работать, и отказывались куда-либо идти. Извозчики прикрикивали на них, угрожали, что не покормят, и кобылки всё же выдвигались в дорогу, стуча подковами по мостовым. А вот и экипаж Моншармена отправился в путь. Сегодня директор ехал на работу один. Лишь дождь стремился нарушить его одиночество — капли рвались внутрь уютной кареты, с силой стуча в окно. Зато погода полностью соответствует настроению! Если кто-то и мог его улучшить, это был Ришар. Который сейчас шатается не пойми где! И было бы из-за чего, все-то маленькое недопонимание! Всё равно обидно. Вот бы помириться, вот бы взяться за руки, поговорить на какую-нибудь незначительную тему… Нет. Моншармен ни за что не пойдёт мириться первым!.. Крупные ссоры у директоров случались довольно редко: этому способствовали спокойствие Ришара и капризно бросающий споры Моншармен. У этого правила также были исключения… сегодня одно из них и удосужилось случиться. Так как директора жили в одном доме, встречи по утрам были неизбежны. Сегодня, по своему обыкновению одевшись в серый сюртук, довольно бодрый Моншармен вышел из спальни на завтрак. Его настроение было хорошим, и, казалось, ничто не могло его испортить. Обычно это легко было сделать: то в доме не достаточно чисто, то вместо «Ля Эпок» ему положат не ту газету. За завтраком Арман любил читать последние новости из мира светской жизни и политики, а позже обсуждать их с Ришаром. Нужна была именно «Ля Эпок»: директор непременно должен следить, как там дела у его прошлого места работы. Хоть сегодня положили не её, директор не расстроился: ну, с кем не бывает, ладно, прочитает выпуск завтра. И в доме было довольно чисто: ах, может, повысить горничным зарплату? Нет уж, обойдутся. Да, настроение было прекрасным. А что это с Ришаром? Почему у него такой невыспавшийся вид? Набекрень надетый фрак, взъерошенные волосы. О, теперь всё ясно… Вчерашние воспоминания сложились в единую картину: что-то напевавший композитор после ужина прошествовал не в спальню, а в кабинет. Наверняка и остался там до поздней ночи! — Ришар! — взвизгнул Моншармен, грохнув чашкой с кофе о блюдце. — Дааа? — протянул ничего не соображающий композитор и устало сел за стол. — Ты всю ночь занимался музыкой?! — Сонный Ришар даже не успел ничего ответить. — Да как ты можешь? Тебе ведь на работу с утра! Ах ты ленивый... не важно, кто! Я не собираюсь выражаться с утра. Ахах, даа, для этого будет день — наверняка ты снова будешь заниматься этими своими нотами! Прямо на работе. Как и вчера. И позавчера. …и позапозавчера. Ришар, когда же ты займёшься работой, а не новой партитурой? Хах, да у тебя их наверняка уже тысячи — конечно, просиживать за ними целые дни, — композитор уже знал все реплики друга наизусть. И каждый раз старался сохранять спокойствие, держаться ровно и не провоцировать Моншармена на новые упрёки, но, к сожалению, не сегодня. Этим утром слова коллеги безумно капали на мозги Фирмена, он резко встал и, сжав кулаки, с силой ударил по столу. По тому покатились яйца, рассыпалась соль, поползли коричневые лужи кофе — что ж, предмет мебели хотя бы не перевернулся. Но этого не хватило, и на Ришара накатил новый порыв ярости. На этот раз он решил отыграться не на столе, а на дорогой причине этого гнева: — Моншармен! — рявкнул композитор; в дверях показались прибежавшие на шум слуги. Причина гнева выронила чайную ложку и застыла. Довольно долгая пауза, судорожный вздох, и следующие реплики: — Тебя никто не спрашивал. В моё рабочее время я, пользуясь своими привилегиями в качестве директора оперы, могу заниматься чем хочу. Всю работу ты итак свалил на Реми. — Казалось, Фирмен уже начал успокаиваться, но не тут то было: — Захлопни визжалку и не мешай мне прикасаться к музыкальному искусству! Которое для тебя, мой милый друг, навсегда останется далёким. Моншармена очень тронули слова друга. Встав, — спорить сидя было не то, писатель итак ниже Ришара — Арман провозгласил: — М-ммх. — Пригрозив Ришару пальцем, он всё же собрался с мыслями: — Да как ты можешь!.. Я пашу за вас с Реми день и ночь, и… Не успел Арман договорить, как его перебили низким смехом. В другое время писатель бы просто завершил спор уходом (без крика «мою честь оскорбили, я удаляюсь с гордо поднятой головой!» не обошлось бы), и каждый остался бы при своём мнении, но не сегодня. Этим утром у Моншармена были силы спорить и отстаивать своё мнение, которое нагло перебили: — Да не уж то! День и ночь! Ох ты бедный наш, конечно, пашешь. Но далеко не над работой! Мемуары свои давно перечитывал? Эдакая ересь. Моншармен был оскорблён. — Да пошёл ты! Мои мемуары — действительно произведение искусства, в отличии от твоих нот! И прекрати заниматься ими на работе! Ришар округлил глаза и, как на зло, прицепился к первому предложению. — Пойти? Ой, да с удовольствием! Лишь бы твоего ора с утра пораньше не слушать. Пищишь здесь… Делать мне больше нечего! Пойду и займусь новой партитурой. Моншармен хотел было возразить, но Ришара уже и след простыл. Громко хлопнула входная дверь; похоже, композитор останется без завтрака.

***

Так и было… Моншармен, пытаясь не захлебнуться обидой, уставился в окно. И что ж этот композитор прицепился к мемуарам? Неужто и правда плохи… Арман, конечно, прислушивался к мнению друга, но к словам, сказанным в гневе, не стоило — себе дороже. Хотя... Совсем не это сейчас важно! Вот куда пропал композитор? Может, он поехал в оперу?.. Ришару тоже было непросто. Во-первых, он был ужасно голоден. Во-вторых, было обидно. Обидно за слова, сказанные не подумав. Впрочем, композитора можно понять: сколько ещё можно было выслушивать порицания Моншармена? Вот композитор и не вытерпел, что ж поделать. Странно, обычно у него получалось сохранять спокойствие… наверное, сегодня этого не получилось из-за недостатка сна. А ведь Моншармен прав: достаточно безответственно было засиживаться за партитурой допоздна. Чёрт, что же теперь делать? Нужно извиняться. Тем временем экипаж Моншармена уже подъехал к опере. Директору ужасно не хотелось выходить на промозглую улицу, но долг зовёт, не оставлять же работников без — хоть и свергнутых — покровителей? Правда, сегодня здесь будет присутствовать, похоже, только один… Один-одинёшенек, беззащитный, маленький, бедный Моншармен, на которого в любой момент могут напасть бунтующие танцовщицы… Жмурясь, Арман зашёл в холл. Открыл глаза; всё текло своей обычной жизнью, певицы с балеринами сновали туда-сюда, режиссёры и работники сцены трудились в поте лица — проверяли, всё ли готово к новому представлению. Никакого бунта. Всё спокойно. Радостный Моншармен поднялся по лестнице, прошествовал к кабинету и обнаружил, что дверь приоткрыта. Странно — Реми должен был находиться внутри, а он, кажется, не любил работать, когда дверь не заперта: ничто, никакой шум не должен был отвлекать его от метровых кип бумаг. Насторожившись, — кончик носа директора задёргался, в глазах появился живой интерес, как у маленькой серой крысы, — Моншармен заглянул в кабинет; Реми на месте не было. Убёг! Убёг в рабочее время! Ну что за непростительная дерзость?! Сейчас у него отщипнут кусок зарплаты — будет знать! Этот нахал придёт, — Моншармен ему всё выскажет! Ладно. А пока — пришло время заняться работой. Что там у нас с новой главой мемуаров? Моншармен сел за стол, достал из ящика замусоленную кипу бумаг с мемуарами, и… обнаружил, что на его рабочем месте жутко не прибрано. Даже мемуары не куда положить! Что это ещё за розы здесь? Розы? Букет роз? Арман протёр глаза; букет не исчез. Тогда он осмотрел сие великолепие со всех сторон, обошёл стол, дотронулся до букета — ай! Укололся… Нет, похоже, это не галлюцинация. Тогда по какой причине это лежит здесь? Может, ответ найдётся в записке? Директор медленно протянул руку к листочку бумаги, прикрепленному к одному из многочисленных стеблей, и прочёл следующее:

«Прости. Я был неправ.» «Теперь если я и не буду спать ночь, то только с тобой»

— Ах! — Моншармен прижал руки к груди. — Это ж надо было… И перечитал записку ещё раз. Всё те же строчки, те же пылкие слова, тот же размашистый почерк. А где же сам виновный? Не мог же он отнести букет и снова уехать? Наверное, прячется где-то в опере. Моншармен поднялся на ноги сам не свой: внутри порхали бабочки, душе было настолько радостно, что, казалось, директор сейчас взлетит. Извинился! Фирмен извинился! Теперь всё наладится, боже мой… Нужно найти Ришара! В дверях Арман как раз столкнулся с чем-то тёмно-зелёным. Ришар! Где ж ты пропадал? Вот глаза встретились, руки легли на талию или плечи для крепких примирительных объятий, а на лицах растянулись блаженные улыбки. Слова и вовсе были не нужны, тут и без них всё было понятно. Кроме… — А где Реми? Разве он не должен быть на работе? — отстранившись, Моншармен вопросительно посмотрел в глаза возлюбленному. — Я дал ему выходной, — объяснил тот. — И что же? Кто будет делать за нас всю работу? Ришар, планировавший вновь заняться партитурой, пожал плечами. — Понятия не имею. Может, ею займёшься ты? У меня вдруг… появились неотложные дела… — Ах ты!.. Опять твои ноты?! Ответа Моншармен не дождался: композитор, хихикая, побежал прочь.