Жизненный калейдоскоп

Новое начало старого конца. Ребёнка разбудил крики и дрель, больно бившие в уши. Хриплые голоса выкрикивали: - Они уходят! Гони-гони! Пуская попьют крови, проклятые… Пёль скинул одеяло и спрыгнул с твёрдой лежанки на едва тёплый пол. Всё также босиком он, аккуратно переставляя ножки, выглянул в приоткрытую, слетевшую с одной петли дверь. Множество людей, в своём диком беге больше похожих на обезумевших зверей, гнало к лесу точно таких же, отличавшихся только цветом формы и языком солдат. Жалко отступая, они выглядели как забитые, озлобленные собаки. Малыш несколько раз моргнул, прогоняя наплывшую пелену, мешавшую смотреть. Он был так заворожен картиной, которая вызывала в нём неясные чувства, что даже не мог представить, как их назвать. Только сердце его затрепыхалось чаще, волосы на голове встали дыбом, а в детском взгляде застыл вопрос «зачем они делают это друг с другом?». - Малыш… - Раздался возле него хриплый и глухой голос какого-то человека с россыпью морщин под глазами, белой бородой с красными, кровавыми пятнами. Взгляд был затуманен и Пёлю показалось, что мужчина его вовсе не видит, но дрожащая тёмная рука была протянута именно к нему. – Что наши кричат? Гонят? Ничего уже не разбираю, помру скоро, немного осталось… Пёль, точно не знавший, что значит слово «помру», с детской наивность спросил: - Как это «помру»? Ответом ему послужил тяжёлый хриплый кашель, разрывавший дрожащую грудь, спрятанную под старой изношенной шинелью. Солдат попытался приподняться на локтях, но упал, уткнувшись наморщенным и горячим лбом в сырую от недавнего дождя землю с ещё совсем юной, как и ребёнок, травой. Серое лицо исказилось болью, заскрежетали зубы, в землю впитались две солёные капельки. - Земля скоро меня заберёт. – Между кашлем прошептал незнакомый Пёлю человек. Подул холодный ветер, закрывая огромными тучами золотой свет солнца. Всё вокруг стало ужасно однотонным, только алые и мокрые пятна крови блестели намного ярче, стекая из ран разных людей, марая собой белеющую кожу и без того грязную одежду. До слуха ребёнка стали чётче доноситься стоны, которых он прежде не замечал. Ему сделалось ужасно некомфортно. Ещё раз посмотрев на страдающего рядом с собой человека, Пёль быстро забежал внутрь домика, зачерпнув из железного ведра, пустого почти на половину, поспешил обратно, расплёскивая содержимое жестяной кружки. Вернувшись, малыш упал на колени рядом с умирающим и дрожащими ручками протянул воду, которая не могла сделать ничего, разве что только, немного помогала избавиться от предсмертной жажды. - Малыш…спасибо тебе… - Солдата пробивала крупная дрожь, мальчику пришлось придерживать его большие жёсткие ладони, чтобы он мог сделать хотя бы глоток. – Спасибо… - ещё раз повторил он, облизывая верхнюю губу, которая хранила влажный след. Глаза его с каждым мгновением начинали смотреть всё бессмысленней, а наш Пёль стал чувствовать, как начала подрагивать тонкая нижняя губка. - Ты знаешь, мальчик, у меня где-то внук остался, такой же, только, может, на годок или два тебя младше. Совсем ещё ребёнок, да такой смышлёный… Также он мне бывало раньше, когда вместе мы жили, воду подносил… Я с работы вернусь – усталый, он и бежит уже с кружкой или ковшом «деда, на вот, попей». И убегал. Ты только со мной посиди, не охота мне одному… помирать… Или тебе, быть может, страшно? Ладно, ты знаешь, иди ка лучше в домике-то спрячься. Незачем тебе всего этого видеть… На столе книжка лежит, хорошая, название запамятовал, давно не глядел её да и название кажется поистёрлось. Сходи, почитай. Ты же умеешь? Пёль нерешительно застыл на коленях. Незнакомец всё говорил и говорил, просил его не глядеть на то, как исходит дух, но шершавая его рука крепко сжимала чувствительно и тоненькое запястье, почти снежно-белого цвета. Малыш не пытался высвободиться. Сердце, скрытое пока что хрупкими костями, казалось, пыталось их проломить, то быстро-быстро начиная стучать так, то сжимаясь до невероятно маленьких размеров, от чего по всему телу будто проходил электрический разряд. Вот речь солдата стала подходить к концу. Тусклые глаза совсем закатились, отражая в себе стальное небо, рука расслабилась, а из едва раскрываемого рта вырвались последние слова. - Хочу только, чтоб помнили… Ты хотя бы меня помни… - Голос стих. Страшно, ужасно страшно слышать о смерти, а какого её видеть? Эта короткая и не имеющая счастливого конца встреча навсегда останется с нашим Пёлем. Иногда, тревожными ночами, находясь в забытье он вновь будет чувствовать шершавую кожу на своём нежном запястье и видеть опустевшие в раз глаза. Навсегда с ним останется приоткрытый рот и иссушенные губы. Останется с ним и та внезапно навалившаяся тишина, которая оглушала больше недавно слышанных выстрелов. Тишина была неестественной и давящей на всё маленькое тело.