Сумрак

Утренний город противен, как утренний секс — В суетной спешке, под злые звонки и клаксоны. Цепью к лодыжке прикован немыслимый вес, Боги ночные, верните мою невесомость! Снова и снова, по капле цедя вечера, Что-то пытаюсь писать на обрывочке куцем. Я у тебя на груди засыпала вчера… Может быть, утро сегодня забудет проснуться? © Светлана Ширанкова

      Мир расслаивается на кусочки того, что было, и того, чего никогда не будет, когда ее, словно утонувший поплавок, выталкивает на поверхность что-то безымянное и странное, не дающее нормально сфокусироваться на той, нужной реальности.       Глаза горят так, словно в них сыпанули углей и песка. От уже привычного звона будильника хочется зарычать матом. Впрочем, кто ей помешает? Она выдыхает сквозь зубы короткую фразу на немецком, и от рычаще-звонких согласных на несколько секунд становится проще.       В Монреале солнечно и пахнет весной. В Монреале она пятый день — командировка, которой она не хотела, но от которой не было шансов отвертеться. В Монреале ей опять начинают сниться люди, которых она никогда не видела.       Психолог сказал, что это прекратится, как только она примет собственную жизнь такой, как она есть. И посоветовал — если станет хуже, лучше идти к психиатру, тот подскажет, каким снотворным воспользоваться.       Здесь все иначе. Во сне она видит золотые поля, по которым вьются эти дурацкие бабочки, и северное сияние, заливающее небо даже летом — невесомое и полупрозрачное, как будто кто-то накинул тонкую смарагдовую вуаль, и жадовую, и лаликовую, и яхонтовую, и все они сплетаются друг с другом, перетекая цветами и сиянием.       Она видит, как кто-то, чуть наклонив голову, отодвигается от полоски стремящейся ввысь зелени, и слышит хруст крыльев бабочек при этом движении. Она никак не может разобрать силуэт — размывается, как если смотреть сквозь слезы, и когда она пытается подняться, чтобы дойти до него, она понимает, что не может двигаться, но это и не нужно, потому что силуэт всегда возвращается.       Ровный стук сердца под ухом слышен четкими ударами метронома (это всего лишь секундная стрелка часов на руке, она по привычке спит, подложив под голову запястье), теплое дыхание ощущается легким прикосновением ветерка. Этот силуэт всегда возвращается, и в его руках она лежит, расслабленная, согретая то солнцем, то просто чужим сердцебиением рядом.       Не получается различить голос — он сливается в тихое мерное гудение, и переливы, которые она может расслышать, только мешают понять, кто же это.       Aurora borealis искажает лица. Ее собственная рука, залитая мягким сиянием, кажется облаченной в золото, но она ненавидит эти оттенки, и во сне, наверное, ей просто не удается разобрать истинный цвет. Она почти спит, дремлет в этом невесомом покое, почему-то точно зная, что с ними не может случиться ничего плохого, а то, что было, уже давно позади, и можно просто лежать и смотреть на небо.       Чужая прядь щекочет щеку. Чужая ладонь похожа на наконечник стрелы — тот, кто говорит с ней неразборчивым голосом, что-то показывает на небе, и она улыбается, не понимая, чему именно. Просто здесь и сейчас для нее нет ни прошлого, ни будущего, только золотое рапсовое поле, только переливы авроры, только тепло руки, обнимающей ее за плечи, да и ее самой словно бы нет — растворилась в этом невозможном и легком.       …ей не хочется просыпаться. Тело каждый раз кажется неповоротливой глыбой, закованной в мрамор и гранит статуей с тяжелыми костями и неподвижными суставами, как будто кто-то облил ее свинцом или бронзой, оставив застывать на весеннем ветру Монреаля.       Грохот сердца в ушах похож на четырехчастный ритм бурре или быстрого вальса, неправильного в своей дольности. Одежда ощущается грубой и жесткой, и на руках, как ссохшаяся кровь, аккуратные багровые перчатки, идеально подходящие под оттенок помады. Она и сама — идеальная, заточенная в неподатливый футляр фигурка среди таких же, спешащих куда-то в преддверии весны.       Если этот сон повторится еще раз, она, наверное, сойдет с ума. Если это повторится, если еще хотя бы один раз она почувствует эту невозможную легкость, окутанную тончайшими искорками спокойного счастья, то лучше бы ей не просыпаться. Ей ведь хватит сил найти снотворное, чтобы снова туда вернуться, чтобы остаться в невесомости и тишине, и вечно слушать этот ровный ритм, и голос, все еще неразличимый и такой знакомый, что не хочется вскидываться, как это обычно происходит со случайными партнерами, если те остаются на ночь после короткого свидания и секса.       Медальон с фотографией пса — единственного, о чьей смерти она грустила — немного обжигает кожу, но она не обращает внимания. Никогда не обращала. Она скользит по эскалатору вниз, и, если сейчас она не поднимется на поверхность, никто и не узнает об этом. Потом начнут поиски — по работе, потому что она сейчас отвечает за очередной договор, который, конечно же, обязательно нужно подписать, но никому, по сути, не будет дела до нее самой.       А там небо — синее-синее, и в иззелена-красный, и багрянец, и фиолетовые росчерки, и даже можно представить, что это оно вертится вокруг Земли, а не наоборот, и Млечный Путь такой близкий, как будто подвесили на тонкие-тонкие нити звездочки над головой. И если небо не синее, то сияние становится еще ярче, и не меняется только одно — стук сердца, который она слышит, и голос чужой. И еще — рука на плече и прикосновения губ к макушке и виску, неощутимые, но почему-то привычные и значащие едва ли не больше, чем все остальное.       Там — сбивающееся дыхание на волосах, когда ей на нос опускается крапивница, и фыркание еле слышное, когда она сдувает эту бабочку, и та улетает. Это тоже почему-то очень важно, но, пока мир не становится замыленной картинкой, чтобы растаять под звон будильника, она никак не может вспомнить, почему.       А потом это становится неважно.       Она заводит дневник на третьи сутки в Монреале. К шестому дню в том исписаны несколько листов — мелким почерком с этой привычно-острой, как хлесткий удар тонкой гибкой палочкой, «J», такой же вытянутой «f» и черточками вместо точек над «i». Она не умеет рисовать, поэтому вместо рапсового поля просто желтый карандаш, размазанный по странице. Вспомнить бы лицо — но не выходит, никогда не выходит.       Лаковые перчатки трескаются на костяшке указательного пальца, той, которую она прикусывает в моменты задумчивости. Под глазами — тени, скрытые правильным макияжем, и никто не заметит, что стальная леди рыдает каждое утро, не в силах понять, что происходит. Партнеры с каждым днем все больше и больше уступают в договоренностях, осталось всего дня два или три, и она вернется в свою привычную круговерть офиса.       Вернется… домой?       Или туда, где она не может даже вырваться с работы на полчаса, чтобы вспомнить, как пахнет дождь? Туда, где хозяйка кондитерской почему-то кажется куда более знакомой, чем должна, а вся эту дурацкая мишура — ненужной и глупой?       Сердце бьется, как и положено, ритмом на четыре — на шесть, точнее, но две части тишины привычно скрадываются следующими ударами. Она не поднимает ресницы, когда он в шутку опускает на них какой-то цветок, мелкий-мелкий, и не дышит, чтобы не уронить этот невесомый кусочек алого закатного солнца. Он смеется, сдувая лепестки с ее лица.       Почему это важно?       Почему именно это воспоминание, этот день, который не получается вспомнить, когда она просыпается?       Именно это ощущение единства и правильности, которое исчезает в реальном мире?..       …ее тянет на запад. Есть еще день, и она берет билет до Ванкувера, к закату, алому-алому, и золотому, как огромные поля. Из аэропорта она выбирается, сломав каблук, который цепляется за неровность на плитке. Второй она обламывает руками, и дорогие сапоги проминаются по подошве, становясь похожими на неровно натянутые носки.       В такси она даже не считает, сколько должно было получиться — отдает, сколько называет таксист, и выныривает в мгновенно промокающей обуви прямо в тающий снег.       Быстрее. Еще быстрее, пока не затихло то, что гонит ее, как по кровавому следу, наугад, вслепую, уже не выбирая пути, мимо удивленных взглядов, мимо огромных строений, похожих на ангары, мимо, дальше, туда, где должен биться на четыре четверти ритм, почему-то бьющийся на два и два, и еще раз — два и два, и снова, и снова, заполоняя ее изнутри тем самым золотом, янтарем и медом, и снова, снова, снова, пока она еще может бежать, пока сзади не пытаются поймать ее несколько человек, они не понимают ведь, они не знают не чувствуют дверь два и два и снова два и два и дверь сама распахивается ты же чувствовал меня ты же знал вы знали ты стал ими ты скрылся здесь я нашла тебя значит время пришло так и должно быть       золотые искорки       медальон обжигает ладони и у одного из двух напротив половина его души и у второго тоже половина разорванные надвое почему я позволила вам отдать мне этот приказ почему я его выполнила вы же надвое рассечены ты рассечен почему я допустила это пилот мой душа моя и сердце протяни ладонь я же чувствую тебя протяните руки жжется как больно я вместила себя в это тело сжала как пружину и она разворачивается       разворачивается       золотой вспышкой бьет в глаза       и вместо двух появляется один       силуэт, неразличимый сквозь пелену слез, четыре удара, две тишины, вальс, бурре и танго       потому что только такая, как она, могла бы разделить одного — на двоих       и себя тоже — в человека, нелепую и хрупкую оболочку, когда настоящее тело совсем другое       Она улыбается ему, и небольшой домик в Питт-Медоус вспыхивает огнями из окон. Сколько лет прошло? Она знала, что так будет, она знает, что он вернется, и будет знать, что они сделают это.       Время снова переплетается в невесомое и смарагдовое, и яхонтовое, и неощутимо-кобальтово-медное, как прикосновение его руки к плечу.       Все просто, как дважды два и Большой Взрыв.       Она — время. Он — ее Повелитель.       Так было всегда. И так будет.       Верно, Сумрак?..