По пятницам

Чтобы любить кого-то, надо сначала полюбить себя. Фредерик Бегбедер

На тумбе настойчиво завибрировал мобильник. — Слезай, — безапелляционно. — Что?.. — едва оторвавшись от его шеи губами, произнёс парень. Вторая вибрация в тишине комнаты показалась ещё настойчивее и раздражённее. — Слезай, говорю, хватит пыхтеть. Время вышло. — Но… — Не хочу спрашивать, нужно ли тебе персонально намекать вытащить из меня свой член и пойти вон, потому что мы и так тут одни. Встал, оделся — выход знаешь где. Не задерживаю, — с третьей вибрацией жёстко произнёс Сынмин и, когда парень, которого он не помнил даже по имени, наконец соизволил из него нехотя выйти, подхватил телефон с тумбы и ответил на звонок, глазами ища в полутьме халат, который он всегда оставлял на кровати. «Не бери трубку». — Алло, — деланно скучающим голосом произнёс Сынмин со всё ещё полупьяными интонациями, параллельно надевая халат и следя за под нос себе матерящимся гостем, надевающим штаны и прыгающим на одной ноге. — То есть ты серьёзно, да? — устало. — Что-то не устраивает — я могу положить трубку, ты знаешь, — завязывая пояс. — Что купить? — На твоё усмотрение. Только не задерживайся сильно. — Через полчаса буду. — Если я не открою, код ты знаешь, — на всякий случай сообщил Сынмин перед тем, как сбросить звонок, и вышел из тёмной комнаты в коридор, где горел свет и уже собирался уходить парень. — Не думал, что ты такой мудила, — напоследок бросил тот, увидев, что Сынмин уже не разговаривает по телефону, и скрылся за дверью. — А я не думал, что мои пятницы превратятся в день сурка буквально за пару месяцев, — на выдохе произнёс Сынмин и, убедившись, что гость ушёл, кинул телефон на тумбу в коридоре и поплёлся в душ. Хотелось смыть с себя чужой запах. Ещё, конечно, заодно и воспоминания прошедшей ночи — и ещё кучи таких же прошедших пятничных ночей, — но эту функцию, к сожалению, мозг не предоставлял. Даже за платную подписку. Горячие струи расслабляли тело и, казалось, даже немного отрезвляли. Жаль, что не стирали память, хотя так хотелось вернуться на два года назад и начать всё заново. Может, у них бы получилось тогда, знай Сынмин с самого начала, что нужно делать? Может быть, не пришлось бы выдавливать друг друга из собственной жизни, смешивая с грязью, лишь бы отцепить, отвязаться… Сынмин не понимал, как их полные романтики и любви полтора года — которые, к слову, не заканчивались — кончились всем этим. Всем этим, когда Сынмин нехотя отвечал по пятницам на звонок абонента под кодовым названием «не бери трубку» — а в некоторые моменты особой ненависти к себе и вовсе «НЕ БЕРИ, БЛЯТЬ, ТРУБКУ, СЫНМИН, СДОХНУТЬ ХОЧЕШЬ?» — пьяный либо вдрызг, либо уже протрезвев слегка после очередной тусы в гей-клубе, где он по обыкновению снимал мальчиков на потрахаться. Пытаясь занять хоть кем-то дыру, в душе естественно. Раньше Чанбин звонил ежедневно, когда они только-только привыкали жить отдельно, жить в одиночестве и друг без друга. Сынмин от скуки и от боли в душе, от непривычки находиться в четырёх стенах с блядским эхом отвечал, откупоривая очередную бутылку красного полусладкого и коротал вечера за упражнениями в сарказме и грубости, параллельно выслушивая, какой он всё-таки, сука, шикарный. Но всё-таки сука. Сынмин привык. Быть сукой для Чанбина. Просто потому, что так было надо. Когда отрываешь от себя то, что отрывать не хочется — никому не хочется, если быть до конца честным, — но надо, когда рвёшь по живому, это похоже на суицид, на селфхарм — называйте как угодно. Сынмин отпиливал от себя Чанбина долго и упорно, словно руку, которой подписывал смертный приговор самому же себе, а заодно и Чанбину. Если не отпилишь — пиздец обоим. И Сынмин понимал это прекрасно. Жаль, что не понимал Чанбин. Тянулся к нему, пытался наладить отношения, был ещё розовее, сопливее и сахарнее, чем полтора года до этого, и Сынмина перманентно тянуло блевать. Потому что так больше было уже невозможно. Нужно было оторвать с корнями с самого начала, но Чанбин прорастал в нём подобно сорняку так быстро, что Сынмин со своими промедлениями душил, казалось, самого себя этими тщетными попытками расстаться не окончательно и бесповоротно. Однако всё, что он делал, казалось ему благими намерениями, потому что останься они в тех отношениях, Сынмин бы точно начал срывать на Чанбине всё своё раздражение. На Чанбине, который был, в общем-то, не виноват в том, что Сынмину не нравилась такая его любовь. Что такая его любовь Сынмина бесила до трясучки, но он старался делать вид, что всё хорошо, слишком долго, пока это не превратилось в ад. Тихий, молчаливый ад без единой ссоры. Со временем Сынмин начал бить себя по рукам и отвечал на звонки всё реже, только когда срывало башню, только когда готов был лезть на стену от того, что просыпался в холодной постели и шёл готовить завтрак на одну его блядскую рожу, изредка забываясь и разбивая в сковороду четыре яйца вместо двух. В такие моменты от бессилия хотелось рыдать в голос над жалкой яичницей, жалея такого жалкого себя, что не сберёг и не защитил то хорошее, что у них было. То самое замечательное, что у них было. Чанбин засмеялся ему в лицо, когда Сынмин предложил расстаться. Потому что это действительно выглядело как шутка. Как очень плохая шутка. Как гром среди ясного неба. Как то, чего вообще никогда не могло произойти. Возможно, могло бы, но не после жаркой ночи и традиционного завтрака на двоих, когда Сынмин кормил Чанбина тостами, держа один жареный хрустящий уголок в своём рту. И при этом сидел у него на коленях. Хёнджин рассмеялся, когда Сынмин сказал ему тем же вечером, что они с Чанбином расстались и тот решил переночевать у Чана, думая, что Сынмин передумает за ночь. Чан, как потом оказалось, смеялся на эту новость так же. Смеялись все, не понимая, как и за что Сынмин мог бросить Чанбина, который в нём души не чаял. Не смеялся только Сынмин, понимающий всю произошедшую катастрофу в одиночку. Потому что каким бы ни был красивым фасад, сдохнуть от этого хотелось не меньше, если даже не больше. Сынмин не мог больше выносить такую его любовь. Это было за гранью. Это постепенно убивало его самого, не давая вдохнуть и стискивая рёбра до боли. А теперь у них были случайные связи на стороне — не только у Сынмина и не только по пьяни, — море высказанного вслух дерьма, половина из которого и правдой-то не являлась, но больно била по самолюбию и откладывалась на подкорке мозга лучше любых слов любви, огромная дыра в душе и просто нескончаемое море боли. И они до сих пор не могли оставить друг друга в покое, закрыть эту страницу и двигаться дальше. Потому что оба, блять, как ни банально, продолжали друг друга любить. А Сынмин продолжал отвечать на его звонки только по пятницам, и это настолько вошло в привычку, что Чанбин попросту перестал звонить в другие дни. По пятницам они вспоминали, что всё ещё бывшие. Перелив кодового замка застал Сынмина, когда тот влезал в махровые тапки и халат, предусмотрительно не надевая бельё. Когда Чанбин приезжал к нему, глупо было надеяться, что они оба не окажутся в постели. Ну или хотя бы член Чанбина не окажется в его заднице, потому что до постели они добирались отнюдь не всегда. — Что привёз? — будничным тоном спросил Сынмин, походя забирая из рук пакет, пока Чанбин разувался в прихожей. Как будто Сынмин не знал. Бутылка красного полусладкого, шоколад, банановая смазка и ультратонкие презервативы — стандартный набор Со Чанбина. Чанбин по обыкновению нашёл его на кухне, разливающим вино по бокалам, достал из пакета огромную шоколадку и зашелестел обёрткой, пока Сынмин не поставил перед ним бокал и не сел на высокий табурет. — Не зашло? — как-то горько усмехнувшись без тени юмора, спросил Чанбин, присаживаясь на табурет. Сынмин спрятал взгляд в бокале с бордово-красной жидкостью, снова боясь смотреть в глаза. Каждый раз как в первый. Зная, что долго не продержится. — Зашло и выходить не хотело, — скривившись, ответил Сынмин, кидая в рот квадратик тёмного шоколада и растапливая его на языке. Вспоминать прошедший почти час назад недосекс, в котором парень не то что не старался, а в принципе только елозил туда-сюда, не обращая внимания на Сынмина, не было никакого желания. Но раз Чанбин знал, значит, слышал в трубке, что Сынмин был не один. Чанбин часто знал то, что ему знать не полагалось. Это угнетало. Вряд ли хоть кому-то на Земле хотелось предстать перед бывшим в образе уставшей от жизни шлюхи. Вот и Сынмину не хотелось. Сынмин, конечно, так себя никогда бы не назвал, но время от времени чувствовал. Даже если не шлюхой, то безусловно грязным. И безусловно уставшим. По пятницам. Хотя и был совершенно свободен и мог делать что угодно. И к совести его воззвать было некому. Да и не делал он ничего против совести, кроме как выдворяя каждый раз Чанбина домой, чтобы тот не остался у него спать. Потому что, увидев его сонное лицо субботним утром, Сынмин мог действительно передумать и снова залезть одной ногой в не прекращающий свою работу блядский жизненный миксер. А этого уж точно не хотелось. Они оба уже не раз и не два наступали на одни и те же грабли еженедельно. Они на них буквально танцевали грёбаное танго вдвоём. Мозги закипали каждый раз, когда Сынмин возвращался к прошлому и пытался найти для них двоих вариант лучше, чем сейчас. Чем сейчас, когда Сынмин возненавидел себя за всё, что он сделал с ними. И за то, что стал таким, как Чанбин. И Сынмин не хотел думать эти мысли. Но каждый грёбаный раз, когда их взгляды мимолётно и неловко пересекались, оставался только один вариант не думать. Сынмин неспешно поставил бокал на столешницу и скользнул с табурета, чтобы подойти вплотную к Чанбину и, зарывшись в порядком отросших пшеничных волосах на его затылке, вдохнуть родной запах, смешанный с лёгким ароматом парфюма, касаясь кончиком своего носа его. Один взгляд и всего доля секунды на решение снова поцеловать, прижать к себе и, смахнув со стола смазку и презервативы в широкий карман халата, подтолкнуть в сторону спальни, где Сынмин оставил приоткрытым окно, чтобы проветрить, и сменил постельное на чистое, чтобы субботним утром, честно оправдывая себя выходным, не вылезать из постели, закутываясь в родной запах, намертво въевшийся в простыни, и ненавидеть себя снова и снова на максимальном уровне. Чанбин подхватил его на руки, заколебавшись идти как полтора инвалида вслепую до комнаты, сбивая друг друга с пути коленками, и донёс до самой кровати, аккуратно опустив на неё и нависнув сверху, задирая полы халата и проходя ладонью вверх по внешней стороне бедра. Тело горело. Горело и предавало своего хозяина, покрываясь мурашками и словно крича «я хочу только тебя». Сынмин без стеснения выгнулся, следуя за руками, и развёл ноги шире, позволяя Чанбину устроиться удобнее. Сынмин действительно хотел только его. Тело настолько привыкло к ласкам Чанбина, что кто бы другой ни был в его постели, он не годился ни в какое сравнение. Ни с этими губами, покрывавшими буквально каждый сантиметр кожи; ни с этим языком что доводил до экстаза в поцелуях, минете и играх с сосками; ни с этими пальцами, легко игравшимися с эрогенными зонами и запросто проскальзывавшими внутрь Сынмина и заставлявшими выгибаться всем телом, ни с этим членом, который Сынмин любил не только держать в руках и во рту, но и сжимать в себе в одновременном оргазме. Чанбин любил его любить, и это не было высокопарными словами. — Не нежничай чересчур, — предупредил Сынмин в который раз, выгибаясь и насаживаясь на его пальцы. А потом затянул в поцелуй, задирая футболку Чанбина и намекая её снять, после чего потянулся и к джинсам. Раздевались они — скорее даже только Чанбин, так как Сынмин обычно был либо в халате, либо в домашнем, что снималось легко — почти всегда очень быстро, предпочитая отдавать ценное как никогда время ласкам. И они практически всегда старались не разговаривать. Особенно Чанбин, знавший, что Сынмин — минное поле и что любое слово поперёк может обернуться чем угодно, вплоть до четвертования. Сынмину же разговаривать не хотелось. С Чанбином хватало времени лишь на стоны, потому что времени тот не терял — спуститься от губ к шее и соскам, к животу, кружа поцелуями вокруг пупка. Сынмин втянул живот, чувствуя лёгкие влажные прикосновения, граничащие с щекоткой, после чего Чанбин резко насадился ртом на член, при этом добавив к двум пальцам внутри него третий. Сынмин подогнул пальцы на ногах и поддался бёдрами навстречу, комкая в кулаках простыни. Невыносимо. — Господи... — выдохнул Сынмин, запрокидывая голову, и в этот момент пальцы покинули его тело, а горячий рот перестал терзать головку, после чего спустя пару секунд Чанбин вошёл в него полностью, придерживая под бёдра, и позволил себе подмять его под себя, чтобы дотянуться до губ за поцелуем. Это каждый раз казалось ужасной пыткой, потому что Чанбин знал, как доставить ему удовольствие, и растягивал это так надолго, что Сынмин готов был умолять его дать ему кончить, хотя всегда знал, что это Чанбину его мало. Всегда. Их секс каждый раз походил на секс молодожёнов в медовый месяц — так трахаются только те, кто безумно и без конца любит друг друга больше жизни. С разницей лишь в том, что они бывшие. Благодаря Сынмину и его упорству сделать всё ни хрена не по уму, хотя вроде бы вырос неглупым мальчиком. — Ещё хочу, — выдохнул Сынмин в плечо Чанбину, когда ему всё же позволили кончить после марафона на пару часов. Ноги дрожали так мелко, словно его било от холода, но на самом деле от напряжения — стоять пару десятков минут в полном напряжении в коленно-локтевой такое себе мазохистское удовольствие, хотя Сынмину нравилось. Особенно когда член в этом положении упирался в свёрток из подушек и одеяла. — До душа я не дойду, — признался Чанбин, прижимая к себе Сынмина. Оба дышали как загнанные, зато в мозгах звенела пустота. Ни единой мысли. — Тогда я до кухни за вином. — Стой, — тормознул его Чанбин и притянул за новым, глубоким поцелуем, перетягивая на себя и усаживая на бёдра. Какое к чёрту вино... До вина Сынмин впервые добрался к пяти утра, когда за окном занимались предрассветные сумерки. Хотелось сдохнуть от того, насколько сильно хотелось спать, но ещё больше хотелось пить и остаться в одиночестве. — Знаешь, почему мы расстались? — нарушил тишину Сынмин, стоя у окна с бокалом в руках и в тёплом халате, пока Чанбин обнимал его со спины. — По той же причине, по которой ты сейчас здесь. И каждую чёртову пятницу... — Потому что я тебя люблю? — не понял Чанбин, хмурясь. Сил не осталось даже на усмешку, настолько всё осточертело и сидело в печёнках. — Потому что ты себя не любишь, Чанбин... — впервые озвучил это Сынмин, и почему-то легче не стало. — Потому что весь твой грёбаный мир — это я. Потому что стоит мне поднять трубку, и ты бежишь навстречу. Потому что когда я говорю «на своё усмотрение», ты притаскиваешь пакет с тем, что люблю я, с моим любимым вином и шоколадом. Потому что даже сейчас ты безумно хочешь остаться, но знаешь, что я воспламенюсь только от одной мысли об этом, и поэтому ты молчишь, засунув язык в задницу, — повернулся к нему Сынмин, выбравшись из объятий и поставив бокал на подоконник. Нужно было заканчивать этот спектакль, потому что так дальше не могло продолжаться вечно. Он устал топтаться по стеклу, красным от жара углям и граблям. — Потому что если ты вякнешь хоть слово в подобном ключе, то вылетишь из квартиры в пять секунд. И ты это прекрасно знаешь. И дело даже не в этом. Дело в том, что тебя это устраивает... Устраивает, как бы я ни вытирал об тебя ноги. И что бы я ни делал, ты, как верный пёс, каждую, сука, пятницу... Губы задрожали. Он снова перегибал палку, добивая невысказанной правдой не только Чанбина, но и себя. Он до сих пор любил, и причинять боль Чанбину так и не научился, несмотря на постоянные тренировки на протяжении полугода. Запустил обе ладони в волосы и выдохнул, отводя взгляд снова. — Так я останусь? — словно пропустив только что всю тираду мимо ушей, тихо спросил Чанбин. — Да пошёл ты нахер, — дрожащим от кома в горле и слёз голосом ответил Сынмин, прежде чем уйти в комнату и лечь поперёк кровати, скручиваясь в кокон и зарываясь в одеяло. Этому не было ни конца ни края. И точно так же, как полгода назад, Сынмин до сих пор не видел выхода из этой ублюдской ситуации. Чанбин пришёл немногим позже, прижался к спине и, обняв за пояс, нашёл его ладонь, без сопротивления переплетая с ним пальцы и целуя в загривок под кромкой волос. — Я уйду до того, как ты проснёшься, не переживай. Сынмин и не переживал. Что касалось ответственности, Чанбин всегда держал своё слово. И в этот раз это даже разочаровало, хотя Сынмин бы никогда не признался в этом. Мысли играли с днями недели в чехарду. Сынмин закрывался в себе, всевозможными способами отпинывался от лезшего в душу Хёнджина, а потом и от внезапного Чана, взял лишний выходной на неделе, чтоб допить несчастную бутылку вина, оставшуюся с выходных и досмотреть сезон ситкома в записи. До пятницы время тянулось неумолимо долго, и Сынмин начал считать дни ещё со вторника, поглядывая на часы сильно чаще и ожидая, что Чанбина всё же припрёт позвонить хоть на денёк раньше. Не судьба. Но Чанбин не позвонил и в пятницу. Сынмин оставил на полке в холодильнике вино, вытаскивая банановое молоко и хлопья, остро нуждаясь во внимании одного конкретного человека. Он и сам не заметил, как приучил себя ждать пятницы, чтобы наконец увидеться. И то, что Чанбин продолжал его игнорировать, бесило. Сынмин не верил, что до Чанбина наконец дошло сказанное им тогда на рассвете. Полгода не доходило, когда Сынмин исходил на истерики, пытаясь вдолбить ему в голову, что он устал любить Чанбина за них двоих и это, блять, ненормально. Что Чанбин выстилался перед ним скатертью-самобранкой и расшибался, но делал всё, а для себя... Сынмин стал таким же после расставания. С одним единственным «но»: так любить, как Чанбин любил его, ему было некого. Был Чанбин, но и того он, кажется, отвадил уже навсегда. Сынмин крутил в руках смартфон, когда время подбиралось к часу ночи, а звонок всё не поступал. И Сынмин не выдержал — позвонил сам. Гудки в трубке казались чересчур напряжёнными, особенно после пятого, когда Сынмин захотел уже было положить трубку, но на том конце всё же ответили: — Алло? Сынмин впервые не знал, что стоит сказать. Сказать, что он скучал? Что хочет увидеться? Дать заднюю и сказать, что его слова ложь, хотя на самом деле это правда, которую они оба знают уже давно? Что? Что надо сделать?! Он не знал и чувствовал себя беспомощным в этом незнании. — Я кладу трубку, — предупредил Чанбин после длительной паузы. — Стой, подожди, я... — нервно затараторил Сынмин, вороша ладонью волосы и так и не придумав, что сказать. — Я не приеду, если ты звонишь за этим, — облегчил ему задачу Чанбин. Как гром среди ясного неба. Как та самая плохая шутка, которой не ожидаешь. Чанбин ему отказал, и Сынмин был к этому совершенно не готов. — Почему? — внезапно для самого же себя то ли с наездом, то ли с удивлением. — Я в студии с Чани-хёном, работы много. Не жди. — А... понятно... — не зная, что ещё сказать. Осадок от разговора остался неприятный. То ли Сынмин злился на то, что его отшили, то ли на то, что Чанбин, кажется, всё понял, и решил двигаться своей дорогой, то ли на самого себя. Просто потому что. Следом пришло ещё и смс от Чанбина, открывать которое Сынмин не решался, гадая о его содержании, словно на кофейной гуще, и терроризируя через экран. Ничего хорошего внутри не могло быть по определению, потому что всё хорошее между ними за последние полгода заканчивалось на сексе. — Так, ладно, Ким Сынмин, соберись и открой, это всего лишь сообщение... — уговаривал себя на протяжении десяти минут Сынмин, наматывая круги вокруг смартфона, прежде чем всё же открыть конвертик на рабочем столе и взвизгнуть, подпрыгивая чуть не до потолка. «Если ты всё же хочешь увидеться, можешь приехать к нам ненадолго. Я потом посажу тебя на такси. Но с тебя сэндвичи — мы с утра ничего не ели». Может быть, эти грёбаные пятницы когда-нибудь кончатся и уступят место всем остальным дням, чтобы они всё же вспомнили не только то, что они бывшие, но и то, как стоило бы любить не только друг друга, но и себя заодно? Чтобы не топтаться по старым граблям и не любить кого-то за двоих. Чтобы начать наконец любить себя и отдавать ровно столько, сколько нужно. Без перебора, без лжи и без самопожертвования во имя любви, считая, что для хороших и крепких отношений этого будет достаточно. Не будет — они уже это проходили. И Сынмин надеялся, что это всё же намёк на хороший для них финал, вскакивая с дивана и уносясь на кухню готовить сэндвичи.

Fin.