Подарок

      Именно в этот день Вельвет отчего-то пребывает в очень благожелательном настроении — утром встречает Валентино и Вокса милым приветствием, во время завтрака пересказывает услышанные в студии новости прошлого дня, любезничает и улыбается, потом до обеда занимается своими делами в комнате и вообще не отсвечивает. Даже в ее внешности наблюдается изменение — черный цвет траурного наряда разбавлен в этот раз единственной яркой деталью — пышными белыми помпонами на новых туфельках. Она надевает их к обеду, и первым замечает, конечно, Валентино. Замечает сразу, но молчит, даже лишним взглядом не балует ее, хотя узнаёт даже ту самую вышивку у чулок, и ему кажется, что сама Вельвет вышита шелковыми нитками на его коже изнутри — гладко, нежно, аккуратно, болезненно-приятно. Ему на секунду становится интересно, есть ли у нее что-то то самое от него? Что-то, что она вспоминает, когда думает о нем? А думает ли вообще? Несколько дней назад она все силы потратила на то, чтобы послать ему столь реальный сон — неспроста. Ведь захотела, придумала и показала ему специально — такое личное, такое особенное, нечто только для него, тайный подарок, который останется лишь в памяти, который не увидит больше никто. А что делает для себя, когда остается одна? Что представляет она после того, как погасит свет в своей комнате, после того, как уляжется в белоснежную свою постель? Что снится ей самой?       Он тут же выбрасывает из головы все лишнее и неинтересное — думать о том, что творится в голове у сумасшедшей девчонки ему нет необходимости. А она, встав боком и, подогнув ногу так, что пола касается только носком туфли, ждет восторгов и комплиментов. Не от Валентино, конечно, от него она и так получила то, что хотела — показное равнодушие. Ждет от Вокса. И тот, как всегда, предсказуем до невозможности, в тысячный раз говорит, какая она прелесть и красавица, и как ей идут новые туфли, даже отпускает какую-то шутейку, что вроде как готов прямо сейчас снять их, и за это Валентино хочет его придушить. Она будто чувствует это и продолжает свой маленький концерт.       — Мне кажется, что эти туфли немного освежают образ. Да и ноги не кажутся такими короткими и некрасивыми. М-м-м, Вокс, как ты думаешь? — кокетливо улыбается она, а глаз не сводит с Валентино.       — У тебя изумительные ножки, Вельвет.       — О, я знала, что ты именно так и скажешь, но у тебя предвзятое отношение, — она обижается буквально на секунды, а затем подходит к столу, давно накрытому для обеда, пальчиками постукивает по спинке свободного стула рядом с Воксом и, не скрывая насмешки, говорит: — Хочу с тобой сесть сегодня. А то чувствую, еще немного, и меня тут принесут в жертву, как этого несчастного лосося.       Кольнуло. Даже пока была из-за портрета Алисы обижена, она все равно сидела рядом с ним, справа, и это никогда не обсуждалось. Он должен был видеть, как она перебирает блестящие приборы возле своей тарелки, как ест торопливо, словно её гонит кто, как отпивает понемногу из бокала. А сейчас он видит Вокса, который ждет, пока она оправит платье, который ловит каждое ее движение, который наверняка мечтает, что когда-нибудь она все же будет с ним, а не с его другом, но пока он лишь помогает ей сесть. Она, видимо, считает, что не всего еще добилась, поэтому томно смотрит на Вокса и… вроде бы касается, но нет — Валентино видит, что ее рука замерла в паре миллиметров от руки Вокса.       — Знаешь, я хочу быть к тебе чуть ближе. Просто… — она двигает свой стул еще. — Просто потому что ты такой приятный. — Склоняет головку к его плечу и снова — вот-вот коснется, но на самом деле и волоском его не задевает — видимо, ей кажется, что прикосновение к чужому человеку ее саму испортит.       — Вельвет, ты тоже… тоже очень приятная, — сбиваясь, говорит Вокс, старается не замечать мрачного взгляда Валентино, и наливает вина в ее бокал, пока сама она открывает баночку варенья, которую только что увидела на столе, вдыхает с удовольствием клубничный аромат, черпает маленькой ложкой и отправляет в рот ягодку с вязким сиропом.       — Опять начинаешь с десерта? — наконец спрашивает Валентино, переборов желание прямо сейчас начистить Воксу, а Вельвет оттащить в свой кабинет и закрыть ее там на веки вечные. Закрыться вместе с ней.       — Всегда начинаю с десерта, — отвечает она, кончиком языка облизывает край ложки и улыбается ему.

***

      Она падает в кресло, что отныне стоит около его стола, выглаживает ладонью складки на юбке, с наигранной заинтересованностью шуршит пальчиком по закладкам в стопке документов. Он теперь за свои дела не переживает, каким-то невероятным образом Вельвет вернула всё на круги своя, причем сделала это так незаметно, что он не мог сказать, в какой день все было плохо, и в какой стало снова хорошо. Оказалось, что она была права, когда говорила, что умеет приносить удачу, и, хоть Валентино и не верил ни во что подобное, все же пользовался ее способностями, принимал ее помощь и советы, не задавая вопросов и не показывая более своего недоверия. Но и не благодарил никогда. Да ей благодарностей, кажется, и не нужно было.       — Что за спектакль был сегодня во время обеда? Я думал, мы с тобой уже поняли друг друга и всё решили, сладкая. — Говорит Валентино и понимает, что идет у нее на поводу; чувствует себя юнцом, обиженным на строптивую подружку.       — И что же мы поняли? И что же мы решили? М, сладкий? — она прекращает разглядывать свои туфельки и чуть наклоняется в его сторону, картинно склонив головку к левому плечу. — Я для тебя по-прежнему никто. А эта вон… — не глядя, поводит рукой, указывая на портрет Алисы, стоящий у банкетки. — Эта все еще тут.       Правда думаешь, что ты для меня никто?       — Не понимаю, за что ты так ненавидишь этот портрет. Но мне это в принципе не важно. Извини, дорогуша, я не могу и дня провести без взгляда прелестной Алисы. Не могу перестать думать о ней, постоянно представляю ее рядом с собой, — он намеренно говорит именно так — медленно, глядя прямо в белые глаза ее, намеренно пропускает первую ее претензию, чтобы другим задеть, а следом переводит взгляд на портрет Алисы, пока Вельвет, сидя напротив, тихонько умирает. — Каждый раз жду, когда она придет ко мне из своей комнаты. Тебя жду, Вельвет. Хочу видеть тебя такой, какой ты была в том сне, и я вижу. Иногда вижу. Но и это порой похоже на дурацкую шутку, ведь по тебе не понять, когда ты кривляешься, а когда нет.       Она каждому слову внимает, готовится к тому, что он скажет совершено другое, но слышит это. Встаёт, немного растерянная, трёт ладони и вытаскивает карты незаметно, тасует колоду несколько раз, долгим ядовитым взглядом уничтожая Алису на портрете, затем обращается к Валентино:       — А с чего ты взял, что я вообще хоть когда-то кривлялась? — Вельвет хватает подушку с кресла, бросает на пол у окна и опускается на колени спиной к нему. — Не отвечай, так и быть. И вообще давай сменим тему, эта меня немного утомляет.       Она спокойна, улыбается своим мыслям, выкладывает карты на пол, иногда качает головой, иногда задумывается. Валентино ловит себя на мысли, что не может вспомнить, как было раньше, до нее. Вообще до нее стало каким-то особым неважным периодом жизни. До нее — некий чёрно-белый немой фильм, в котором он существовал, как главный герой, под дурацкую музыку открывал рот, когда нужно было говорить, метался из стороны в сторону, изображая жуткую занятость, получал моменты передышки, когда появлялись интертитры. Но вот пришла она, разом забрала к себе всю черноту, раскрасила, оживила, подарила голос и новую музыку и даже ничего не попросила взамен (или ему кажется, что не попросила). Так и живёт теперь. Рядышком. Пригрелась. За его широкой спиной. Под его сильным крылом. Как будто ей давно предназначалась его забота, привязанность, любовь даже. И теперь каждый, кто хоть как-то посягнёт на место Вельвет, вынужден будет иметь дело лично с Валентино. А затем и с самой Вельвет. Но она — всего лишь проклятая живая кукла с выцветшей от времени краской на лице. Но она — любимая ведьма в услужении у одного из главных демонов Ада. Любимая. Ведьма.       Любимая.       Режет странное непривычное слово. Такого слова тоже раньше не было, и он уверен — это она принесла его с собой, как знак и как талисман.       Валентино не сразу замечает её томный взгляд из-под полуопущенных ресниц — как будто она уже знает каждую его мысль. Сама улыбается, а потом подносит к губам карту и качает головой.       — Если хочешь что-то спросить, спрашивай сразу, а то потом забудешь.       Он понимает, что сейчас (да и вообще) взывать к ее совести — пустое дело, но решает попробовать:       — Моя дорогая, моя драгоценная, моя прекрасная, моя милая Вельвет. Те, девушки, внешность которых ты изволила испортить на днях, были, конечно, не так изумительны, как ты, но всё-таки по-своему прекрасны. К тому же не сделали лично тебе ничего плохого. Зачем ты это сотворила с ними?       Он ждёт от неё наигранных удивления и непонимания — Вельвет могла быть очень плохой актрисой, когда этого хотела. Он ждёт того, что она начнёт оправдываться за свою выходку и, возможно, даже просить прощения, потому что испугается его грозного взгляда. Он ждёт момента, когда сможет припугнуть её посильнее, в красках рассказав, что стало с лицами несчастных девушек после того, как у них внезапно и кратковременно помутился рассудок, и они своими руками изуродовали себя, изрезав кое-как губы, щёки и разодрав веки.       Вельвет поступает иначе. Она вдруг морщит носик и помахивает картой перед лицом, будто отгоняет неприятный запах, будто этот его вопрос с душком.       — Ну, как же зачем, сладкий? Они ведь были с тобой.       Действительно! Как всё оказывается просто.       Такое неожиданное признание в ревности — это даже лучше, чем признание в любви. И Валентино смакует его, а потом прячет — в мягкую бумагу, в шёлковый мешочек, в красивую шкатулку, под ключ и потом — куда подальше, в ту область сердца, где хранится всё, что связано с ней. Там же, кстати, лежит и её «потому что я люблю тебя», которое она сказала перед тем, как он отправил её гостить к Воксу. Но нельзя, нельзя, нельзя расслабляться при ней, нельзя показывать, что хоть одно её слово трогает, иначе на шею сядет — ей только волю дай.       — Много кто был со мной и будет, — Валентино хочет, чтобы до неё дошло — она такая для него единственная, но в то же время он строг с ней, как отец с любимой дочерью, которая не желает принимать мачеху.       Ей будто всё равно — пожимает плечами и возвращается к пасьянсу.       — Ну, значит, не стану рассказывать тебе, что их ждет. О, трефовый валет! Куда бы… куда бы тебя пристроить, где же твоё место…       — Вельвет, послушай, я взрослый человек. Я не могу вечерами пить с тобой чай и вести светскую беседу, а потом передёргивать перед сном, как подросток.       Слышит то, что ей не нравится, и обращает к нему брезгливую недовольную мордочку. Валентино так смешно от этого, но он даже в лице не меняется.       — Начинается. Ты хочешь, чтобы я сейчас придумала тебе что-то новенькое для досуга? И вообще избавь меня от подобных подробностей своей жизни, я же не рассказываю тебе…       Вот оно!       Зацепился за слова, за интонацию, за взгляд, понял, что появилась возможность узнать нечто очень личное. Вдруг в этом личном и ему есть место.       — Что ты не рассказываешь, маленькая стерва?       — В том и дело, что ничего, — косится на него, поджав губы, как будто бы обиделась, но он точно знает, что нет; обидеть её, конечно, возможно, и он точно знает, каким образом, но делать этого не будет ни-ког-да. — Что-то личное должно оставаться личным.       — Но у нас же нет друг от друга секретов. О чём ты там думаешь наедине с собой? Вспоминаешь кого-то? Может, свою первую, хм, любовь? Я хочу знать о тебе всё, сладкая.       Последними фразами он откровенно подтрунивает над ней, а она снова обезоруживает его откровенностью и говорит так серьёзно, что насмехаться над ней Валентино уже не хочет.       — Нет, сладкий, я никогда не была ни возлюбленной, ни любовницей, ни невестой, так уж получилось. Но если ты хочешь знать обо мне всё… если действительно хочешь, я не буду говорить. Я покажу.       — Сегодня?       — Как пожелаешь.       Добился, дорвался, почти что получил и уже с нетерпением ждёт вечера, чтобы предвкушать, и ночи, чтобы наконец увидеть сновидение от неё. Если бы Валентино имел привычку молиться перед сном, он бы помолился о том, чтобы будущая ночь никогда не заканчивалась. Как и Вельвет со своими тайными мыслями и странной к нему, Валентино, привязанностью.       Но хочется, до чего же хочется ему ещё немного подразнить её, понаблюдать, как она будет выворачиваться на ходу, чтобы избежать неудобных тем, некрасивых слов, неприятных воспоминаний, может. Вдруг получится попутно ещё что-то личное заметить, вытащить, выпросить.       — Эти девушки приносили много денег, — будничным тоном произносит Валентино. — Они работали. В отличие от некоторых.       — Семнадцать чёрное, — отвечает она, не глядя на него, лишь очень сосредоточенно тасует карты.       — Что это? — Тоже много денег принесет тебе.       — Дело не в деньгах, Вельвет.       Она отвлекается от своего занятия и вздыхает так, будто устала от всех его намёков.       — Ну как же не в деньгах? Ты сейчас говоришь про деньги.       — Я говорю о том, что нельзя изводить человека просто потому, что я положил на него глаз.       — А ты положил? — Почти не поворачивая головы, косит в его сторону белым взглядом, и Валентино в который раз про себя отмечает, что глаза её, хоть и закрыты плотными бельмами, мертвы не всегда.       — Черт!       Вельвет хихикает тихонечко, шепчет что-то одними губами и поправляет рукава у платья — выравнивает манжеты, проверяет пуговицы и расправляет пышные складочки у запястий. Знает, что для него — отдельное удовольствие наблюдать за её движениями. И теперь ему хочется посмотреть ещё, как она готовится ко сну или одевается утром. Тут же он вспоминает, что это можно организовать в любой момент — просто прийти к ней и всё, или сказать, чтоб привели её, притащили за руки, а затем её саму уже заставить раздеваться так медленно, как он пожелает. Нет, так не пойдёт, нужно чтоб она сама позволила посмотреть на неё, прикоснуться к ней, поцеловать и приласкать так, как она показала в том сне, или ещё в сотню крат нежнее.       — Вот видишь, опять не знаешь, что тебе надо, а я виновата. И с твоими милыми девушками всё порядке, ты же знаешь. Пройдёт немного времени, и они будут, как новенькие. Так что можешь не давить на жалость и не стыдить. Обидят меня — обижу и я, всё закономерно. — Она потом дарит ему самую добрую улыбку и с гордостью сообщает: — А Вокс пригласил меня на ужин завтра.       — И что же?       Валентино злится. Заводится с пол оборота и внутри весь пылает, но для неё этот огонь невидим. Для нее — чуть приподнятые брови и заинтересованный взгляд на страницу какого-то документа, подвернувшегося под руку. Ей в принципе никакой реакции и не нужно — достаточно наблюдать за спиной Валентино дрожащую бледную тень, которая и так сдаёт своего хозяина с потрохами.       Пригласил на ужин. Пригласил её. Её на ужин. Её завтра. Вокс пригласил. Вокс на ужин. Вокс завтра. Вокс её. Её Вокс. Её Вокс. Её Вокс. Её. Её. Её. Вокс.       — А еще он сказал, что я ему нравлюсь, — пользуется запрещённым приёмом, но снова не получает ничего, и всё равно счастлива.       И когда только успел?       Ему на самом деле ясно, когда именно. Сегодня, буквально час назад. После обеда Вокс попросил её задержаться на минуту, и Вельвет, такая добрая подруга, задержалась. Теперь понятно, отчего она была довольной, как кошка, когда догнала Валентино в коридоре чуть позже.       — Я несказанно рад тому, что Вокс оценил тебя по достоинству. Надеюсь, ты в скором времени дашь ему повод разочароваться в тебе.       Вельвет прекрасно знает, что уже довела его до белого каления, но не успокаивается, хочет большего, хочет, чтобы он сам понял, насколько она ценна.       — И еще, ты знаешь, он так заботился обо мне, когда я жила у него. Мы каждый вечер разговаривали и играли в шахматы. И я всегда… всегда проигрывала. Знаешь, как приятно проигрывать тому, кому ты нравишься? Хотя… — Она хмыкает, капризно надув губы, и пожимает плечиками. — Откуда тебе знать? Ты здесь никому, кроме меня, не нравишься. О, и он никогда не забывал заглянуть ко мне в комнату вечером, когда я уже была в постели или почти была, и пожелать сладких снов. Он так и говорил: «Сладких тебе снов, Вельвет. Таких же сладких, как ты». — Она, светлая и нежная сейчас, прикрывает глаза, вспоминает и улыбается, пока Валентино тонет в сумраке расползающейся тени и постукивании книг, что вот-вот готовы вылететь из шкафа за его спиной. — Ох, как жаль, что сейчас никто такого не делает.       — Что ты заладила с Воксом?       — Тебе же неприятно.       Валентино понимает, что она не остановится, пока не добьётся своего, поэтому сам сдаётся сразу. Решает, что ничего страшного не произойдёт, если один раз подыграет ей, поэтому откладывает в сторону бумаги, глядит на неё в упор и как можно более ровным голосом произносит:       — Хорошо, Вельвет, хорошо, я понял. Отменяю все свои дела на завтрашний вечер и приглашаю тебя на ужин. Пойдешь?       — Вместо того, чтобы пойти с Воксом?       — Вместо того, чтобы пойти с Воксом.       — Нет.       Да что тебе, чёрт возьми, нужно?       — Вельвет, я не буду предлагать второй раз.       — И не надо. Я думаю, с первого раза понятно, как обидно, когда выбирают кого-то-не-тебя. Ведь понятно же?       Однако, ей хочется. Он сам видит, что хочется и приглашение принять, и нарядиться, и надеть новые туфли, которые он ей, конечно, подарит, и побыть с ним вдвоём, потому что он сам пригласил. Но и поиграть ей хочется тоже. Капризная, вредная девчонка. Он подходит к ней, встаёт за спиной и смотрит сверху на свою живую куклу, сидящую на подушке, и на карты, разложенные перед ней. Тень медленно ползёт следом, подбирается к ногам Вельвет, цепляет острые каблуки и подол платья, тянется выше. Она чувствует. Не глядя, заводит руку за спину и дотрагивается до его тени, как до своей. Ласкает, перебирая пальцами, будто ей и не страшно. Будто ей приятно.       — Ну не обижайся, — говорит примирительно, утешает.       Смешно.       — Почему ты отказываешь мне?       — Хочу, чтобы ты от злости позвал к себе девушку. Или девушек.       — Допустим. Но тебе-то что за резон?       — Я буду знать, что ты это сделал, чтобы не думать обо мне, пока я с Воксом. Как ты считаешь, что будет сильнее в этом случае: твоё удовольствие или твоя зависть? Он знает, что будет так, как она сказала. Он знает, что сильнее окажется, конечно, его зависть. Он знает, что она не боится его, но все равно заставляет тень принять очертания звериные, кривым клыкастым оскалом пугать её, когтистыми пальцами тянуться к ней, над ней нависнуть жуткой чёрной тушей.       — Я теряю терпение, сладкая.       — Да? Тебе помочь отыскать его, терпение твоё?       Вельвет всё портит, приручает тень за секунду и нежится в её объятиях, как в его собственных, поводит плечиками и посмеивается, когда тень мягко обхватывает её огромными лапами.       — Не играй со мной, Вельвет.       — А если буду, что ты сделаешь? Что ты мне сделаешь?       Ничего. Ничего против тебя.       — Отправлю вниз прибирать павильоны после съёмок и прислуживать актрисам.       — Фу, какой врун, — улыбается она, но вдруг откладывает оставшиеся несколько карт и, приподняв руку, грозит пальчиком. — Тссссс… проблема идёт сюда. Пахнет жасмином и стучит каблуками. Слышишь? Тук-тук-тук… — девушка наклоняется к полу, легонько постукивает костяшками по паркету. — Тук-тук…       Тут же раздаётся стук в дверь и Валентино, невольно вздрогнув, оборачивается. Гость смело входит, не дожидаясь разрешения, но тушуется под тяжёлым взором Валентино и прячет руки за спину.       — Мистер… мистер Валентино, я всё решил, — дрогнувшим голосом произносит он; видно, что речь готовил давно, но всё равно побаивается. — Вы говорили, что будете продвигать меня, что я стану звездой, но я по-прежнему работаю с клиентами, и ничего не меняется. Вы даже ставку мне не поднимаете! Но недавно один человек предложил мне работать на него, сказал, что платить будет в два раза больше, чем я получаю сейчас, и дополнительные выходные будет давать тоже. — Гость некоторое время молчит, немного смущённо поглядывает на Вельвет, собирается с мыслями, чтобы завершить начатое, и в конце концов безапелляционно произносит: — Мистер Валентино, всё, больше я на вас не работаю. Я ухожу от вас.       Валентино словно и не удивлён, садится за стол и указывает на кресло напротив.       — Присядь, Энджел. Давай немного пообщаемся. Ты расскажешь мне о том, кто приглашает тебя на работу, а потом мы вместе обсудим твою ставку и твои выходные. Главное, не спеши, милый. В таких делах спешка ни к чему.

***

      Вельвет приходит снова поздним вечером, появляется незаметно, Валентино не слышит даже, как она притворяет за собой дверь, но почему-то отчётливо слышит шорох её нижней юбки из тафты. Она усаживается на банкетку, бросает быстрый уничтожающий взгляд на свой портрет, а затем улыбается и принимает расслабленную позу, отклонившись в сторону и уперев локоть в мягкое сиденье.       — Ты слишком хмурый этим вечером, сладкий. Неужели юная особа, которая вышла отсюда несколько минут назад, не сумела отвлечь тебя от тяжёлых мыслей?       — Тебе должно льстить, что в последнее время от тяжёлых мыслей меня отвлекаешь только ты, моя восхитительная Вельвет, — усмехается Валентино и зажигает сигарету, отмечая про себя, с каким интересом девушка смотрит на розовый дым, тонкой струйкой вытекающий из его рта и медленно превращающийся в полупрозрачное облако.       — О, внезапные комплименты — как это приятно, особенно от тебя, сладкий.       — А разве я мало говорю комплиментов тебе?       — Хотелось бы больше.       — Какая ты хитрая, дорогуша. Даже комплименты нужно заслужить. Особенно если живёшь в таком месте, как это.       — И каким же образом я могу заслужить их? Ведь я даже не работаю — на это ты красноречиво намекнул мне не далее, как сегодня днём.       — Поработаешь иначе. Покажи мне сон о себе, как обещала. А перед этим… перед этим расскажи сказку.       — Сказку? А ты не слишком большой мальчик для сказок?       — Расскажи ту, что подойдёт такому взрослому мальчику, как я.       — Что ж… что ж… — Вельвет раздумывает буквально пару секунд, а затем забирается на постель и садится, подставив под спину пышные подушки. — Иди сюда, сладкий, Вельвет расскажет тебе самую интересную, самую правдивую, самую волшебную, самую красивую, самую жуткую сказку из всех, которые она знает. Иди-иди, не бойся, ложись ко мне на колени. Вот та-а-ак, да, — она оглаживает ладошкой, затянутой в чёрную атласную перчатку, его щёку, поправляет волосы и легонько, самым кончиком указательного пальца, поочерёдно касается век. — Закрывай глазки и слушай. Жил-был на свете художник. Жил он в тёмном дремучем лесу далеко-далеко от людей. Жил в большом старом доме, окружённом таким же старым садом. Художник ухаживал за своим садом, за каждым деревцем, каждым кустиком, но особенно любил цветы. О, цветы были его страстью, восхитительные крупные ароматные бутоны каждый день купались в росе и солнечном свете и, конечно, в любви художника. Однажды художник захотел создать нечто столь же прекрасное, как те цветы в его саду. Он долго думал, что же такого можно сделать? Картины казались ему слишком простыми, скульптуры слишком скучными. Он пребывал в отчаянии, потому что не знал, как ещё он может выразить всю свою любовь к цветам. Он пребывал в отчаянии до тех пор, пока в голову ему не пришло изобразить цветы на телах самых прекрасных созданий, каких он только сможет найти среди… людей. Тогда-то художник и изменился: он превратился в охотника. А охотник был беспощаден. Он ловил своих жертв, как мух в банку, не слушал мольбы и плач, он поставлял прекрасных созданий художнику, который использовал живые тела, как холсты. Холсты часто портились, ведь художнику в этом новом деле не доставало опыта, и от них временами приходилось избавляться. Он закапывал их возле своих любимых цветов. Закапывал прекрасное под прекрасным, чтобы одно медленно пожирало другое. И чем больше плодородных тел оказывалось в саду, тем пышнее цвели цветы, тем красивее они становились. Но как-то раз… слышишь звук? Будто точат нож — вперёд-назад, вперёд-назад, и этот звук противный — взынь! взынь! взынь! Сладкий, ты разве ещё не уснул?       — Ещё нет, дорогуша.       Вельвет склоняется над ним, очень нежно обводит пальчиком контур его лица, улыбается, а потом вдруг буквально вцепляется в него страшным белым взглядом.       — Бу!

***

      Позвать можно в следующих случаях:       a) когда хочется есть;       b) когда хочется пить;       c) когда хочется в туалет;       d) когда хочется помыться;       e) когда хочется поговорить;       а также в иных ситуациях, но обязательно внятно объяснив причину.       Сейчас хочется позвать, но причины нет. Так хочется позвать его, как единственного человека, который открывает дверь, который кормит, который разговаривает. Хозяина хочется позвать. Хозяин и утешает, и мучает. Хозяин знает, что именно и когда именно делать лучше.       Она просыпается от криков и сразу садится в постели, так что яркие пятна плывут перед глазами, мотает головой и собирается в ту же секунду сорваться и бежать туда, где кричат. Но вспоминает, что дверь закрыта, и что её не касается то, что происходит в доме, пока она сама находится в комнате. Прислушивается и обмирает от ужаса.       Больно.       Новенькой, несчастной новенькой больно, она выплюнула деревяшку и теперь кричит так, будто кто-то за пределами дома может услышать её. Бедная глупая новенькая еще не знает, что так только себе хуже делает, что чем больше кричит да дёргается, тем дольше будет продолжаться этот процесс. Алиса думает, что сходит с ума, когда начинает мысленно говорить ей, как нужно себя вести, когда уверяет, что потом будет что-то в качестве утешения — горячий ароматный чай с любыми сладостями, много дней покоя, возможно, книга для чтения, возможно, рисование в студии за настоящим мольбертом. Одёргивает себя, заставляет своё тело улечься обратно в постель, заставляет руки подтянуть одеяло выше, заставляет свои глаза закрыться, но всё равно одна рука предательски тянется под подушку к книге, поглаживает обложку и ленточку-закладку. Она заставляет себя думать о том, что однажды выйдет из дома, откроет калитку и выбежит в лес, будет брести по тайной тропинке, а Чеширский кот будет прыгать с ветки на ветку за ней следом, и вместе они встретят гусеницу, которая курит кальян, белого кролика и, конечно, Шляпника.       Ох, Шляпник…       Его она представляла себе в мельчайших подробностях. Высокий и статный, стройный, красивый, с глазами пронзительными и взглядом надменным поверх очков в блестящей оправе, курящий сигары или кальян с розовым дымом. Удивительный, невероятный, сильный — он защитит её, Алису, от всего на свете. Защитит и заберёт в своё королевство, где она будет править вместе с ним.       Чем больше она читала книгу, тем ярче в её воображении становился образ Шляпника, он виделся ей во снах, он говорил с ней, когда она одна сидела запертая в спальне, он постоянно был рядом, готовый вступиться за неё, когда она оставалась наедине с художником. Вот только почему-то он не появлялся, когда художник забирал Алису в мастерскую.       Внезапно дверь её комнаты открывается, и входит он. Не Шляпник, нет. Тот, другой. Приносит чистое платье, как обычно раз в три дня, смотрит, как она, развернувшись лицом к углу, снимает ночную сорочку и одевается, потом ведёт её в ванную, стоит за спиной, когда она чистит зубы и умывается. Подаёт ей полотенце. Белое пушистое полотенце с розовыми полосками по краям. Свежее. Пахнет лавандой. Лавандой и улицей, потому что совсем недавно сохло на верёвке. Алиса хочет как можно дольше вдыхать этот запах, зарывается в полотенце лицом, трёт щёки и даже улыбается, на мгновение представив, что она прямо сейчас по своей воле может выйти на улицу.       — Если хорошо будешь себя вести, — говорит он, почти с силой выдёргивая из её рук полотенце, — то сегодня выйдем во двор.       И она изо всех сил старается вести себя хорошо: развлекает его беседой о погоде — ясной в этот день — и немного о книгах, благодарит за вкусный завтрак из каши, булочки и сладкого ароматного чая с мелиссой, помогает убрать со стола, складывая его и свои тарелки одну на другую, и потом вытирает салфетками и укладывает на блюдце свежие яблоки и груши.       — В мастерскую, — кратко сообщает он, и Алиса, решившая во что бы то ни стало заработать прогулку по двору, кивает и задвигает за собой стул.       Алиса встаёт, как вкопанная, у стены в мастерской, когда он закрывает дверь. Алиса смотрит на беспорядок среди комнаты. В этом беспорядке тряпьё и вата в крови, редкие капли на плёнке, застилающей пол, таз с водой, на дне его лежат инструменты — острые предметы, которыми… Алиса вспоминает разбудившие её крики новенькой и сглатывает подкативший к горлу ком. Она шумно дышит носом и не реагирует даже когда он расстёгивает пуговицы на её платье, не вздрагивает, ощущая такое тёплое касание к голой спине. Она не отрывает взгляда от таза и понимает, что именно сейчас ей, как никогда, нужно, чтоб рядом был Шляпник. Она зовёт его не только мысленно, теперь ещё и шепчет, едва шевеля онемевшими губами:       — Появись-появись-появись…       — Что ты там говоришь, дорогая? — он усаживает её на табурет и медленно тянет плёнку — ту же самую плёнку с бурыми каплями — ближе к её ногам. — Знаешь, Алиса, когда вчера вечером был в деревне, я купил конфет. Ну, тех, твоих любимых. А ещё печенья. Как тебе идея вечером посидеть во дворе с чашкой чая?       — Хорошая идея… — лепечет она в ответ, а у самой в ушах шумит, по спине бегут ледяные капли, и всё сложнее становится давить рвотные позывы.       Появись. Появись. Появись.       Её рвёт прямо на пол непереваренным завтраком и диким страхом. Трясутся коленки, и голыми ступнями она кое-как пытается оттолкнуть от себя испачканную чужой кровью клеёнку, сминает её пальцами ног, кашляет желчью и вытирает тыльной стороной ладони выступившие на глазах слёзы.       Он, всплеснув руками, сначала подбегает к ней, трогает плечи и заглядывает в глаза, потом, убедившись, что всё с ней более или менее в порядке, выходит на улицу за ведром для мытья полов, а Алиса, на краткий миг оставшаяся наедине с собой, уже вслух взывает к тому, кого придумала сама:       — Появись… помоги… забери меня… забери отсюда…       Но сейчас Шляпник идёт по делам. Идёт по делам. Идёт по делам…       Идёт по делам. Идёт по делам. Идёт по делам.       Идёт по делам! ИДЁТ ПО ДЕЛАМ!       ИДЁТ ПО ДЕЛАМ! ИДЁТ ПО ДЕЛАМ! ИДЁТ ПО ДЕЛАМ!       КТО Я? КТО Я? КТО Я?       Тс-с-с, вдруг услышат.       Кто я?       Скажите мне.       Скажите, пожалуйста.       — Алиса, хочешь выпить чаю? — Его голос.       И плеск воды в железном ведре. (В этом же ведре бы утонуть, в грязной воде, под скользкой тряпкой, удариться о дно головой.) Шуршание тряпки по деревянному полу, мокрые разводы и остатки рвоты. Во рту горько-кисло, в горле першит, но теперь почему-то стало легче. Немножечко. Таз с розовой водой и блестящими инструментами в ней всё ещё тут, поблизости, но теперь она уже смотрит на него спокойно. Смотрит, не отводит взгляд.       Я Алиса. Просто Алиса.       — Алиса, слышишь меня? — Он присаживается на корточки перед ней, вытирает руки и так, через полотенце, чтоб не запачкать, касается её лба, обращая на себя внимание, убирает мокрые от пота волоски. — Что-то совсем бледненькая. Ты не заболела?       Я не потеряю себя. Я не потеряю себя. Я не потеряю себя.       — Нет, у меня просто… просто живот заболел, — с трудом выдавливает из себя, выдерживая его долгий взгляд и долгое же неприятное прикосновение. — Внезапно.       — Сейчас как, не болит?       Мотает головой и чуть отодвигается. Снова обращается взглядом к окну, за которым солнце, свежий воздух, сад и лес, тенистые дорожки, ветер и ароматы цветов. Она почему-то вдруг чувствует себя гораздо сильнее, чем десять минут назад — возможно, думает она, Шляпник как-то всё-таки сумел помочь ей, сумел передать часть своих сил ей, маленькой беззащитной Алисе. Может, если его попросить, он даст ей сил ещё больше — столько, что ей хватит их на то, чтобы сбежать?..       — Нет. Сейчас у меня ничего не болит. Давайте начнём. И да, я очень хочу чай этим вечером на улице.