Почти трогательно

На вокзале шумно, людно, не протолкнуться на перроне. Ей бы ужаснуться, как и прежде, ведь поезда до сих пор вызывают внутри какой-то неясный трепет, сродни то ли восхищению, то ли первородному страху. Но Алина радуется этой скученности; всем этим прощающимся семьям, нагромождению сумок, тележек и саквояжей. Тут и там мелькают яркие одежды гришей — кафтаны с каждым десятилетием меняют свой облик, шагая в ногу со временем, но цвета орденов остаются неизменными. И в этой пестрой палитре ей проще затеряться, слиться с серой массой в своём, не выдающим её королевской принадлежности наряде. Офицеры в наглаженных формах, то и дело кладущие руки на кобуру, не обращают на неё должного внимания. Проводник принимает её за дворянку, подаёт руку, помогая подняться по высоким ступеням. — Ваш билет, леди Морозова, — и с улыбкой возвращает билет. Никто в ней не признаёт царицу Равки, ведь ошейник надёжно спрятан под шарфом, а волосы лишились своего серебряного отлива, выкрашенные в тот цвет, который сама Алина нарекла бы «соломенным». — Благодарю, — она выдавливает из себя улыбку. В меру кокетливую, в меру отдающую дань манерам, прежде чем исчезает в глубине вагона. Никто не обращает внимания на фамилию, ведь прошло больше ста лет, да и кто призадумается, нет ли ничего подозрительного в одиноко путешествующей девушке? Кто заметит? Разморённые миром люди перестают так цепляться за прохожих, даже если в честь одного из них назван этот вокзал. Санкталия. Это почти трогательно. Как и то, что Алина не может избавиться от привычек. Они врастают в неё занозами, впиваются лозами — невозможностью вырвать из себя малейшие отголоски привязанности с мясом. Сбегая за сотню вёрст, меняя имена, цвет волос, скрываясь в тенях выросших каменных городов и на солнцепёке выжженных пустынь, она всё равно тянется обратно — в золотую клетку, к агонии и нежности вскармливающих её рук; венчающих её голову короной и прочнейшей цепью. Она закусывает изнутри щеку, пока не становится больно. И захлопывает дверь купе.

***

Туман за окнами плотный, вязкий, словно разлившийся кисель, и не разглядеть станции. Алина вглядывается в черноту стволов деревьев, похожих на вонзённые в землю копья — они смазываются, становясь едва видимыми. Ехать ещё несколько дней, но Алина и не против. Пальцы обхватывают чашку с чаем, согреваясь сквозь перчатки. У неё с собой не так много книг, чтобы коротать время, но мягкое покачивание поезда на рельсах почти умиротворяет её. В вагоне-ресторане немногим шумно, звенят приборы, ударяемые о тарелки, и соприкасающиеся стаканы с квасом. Она сидит одна, а из ближайших к ней соседей — мужчина напротив, читающий газету, что ни разглядеть лица. Пальцы в перчатках мягко поддерживают развёрнутую бумагу. Новшество, к которому тоже скоро привыкнут. Алина не вглядывается в лица, слишком погружённая в себя и в трясину размышлений о том, что хватило века, чтобы страну затянуло в хаос прогресса — в бесконечную гонку достижений, в которой гриши ныне трудятся не только во имя войны и маячащей на горизонте победы. Во славу короля и королевы Равки. Во славу двух тронов, один из которых пустует. Горечь подкатывает к горлу осознанием собственного побега. Очередного. Алина делает глоток, надеясь, что в горле перестанет царапать спазмами. Мужчина напротив переворачивает страницу. Шелестит бумага. Алина цепляется глазами за заголовки — аккуратно пропечатанные, витиеватые буквы, узоры рамок, и почти успокаивается. Тревога укладывается змеиными кольцами внутри, и ей бы выдохнуть. Поезд скоро тронется. Всё в порядке. Мысль спотыкается. Алина переводит взгляд на окно. Поезд уже должен был тронуться. Сердце начинает частить в груди. Нет, она слишком задумалась, время ещё не вышло. Ещё пара минут, и они поедут дальше. Раздастся сигнальный свисток, поезд тронется и покатится по рельсам. Алина медленно вдыхает. Глубоко. Выдох лопается пузырём в лёгких, когда страницы газеты напротив снова переворачиваются. Но не это заставляет её примёрзнуть к креслу. — Это так трогательно. Алина сглатывает, но в горле становится отвратительно сухо. — Ты взяла мою фамилию. Невозможно. Она видит только руки. И то, как одна из них отрывается, чтобы щёлкнуть пальцами. В вагоне становится тихо, словно всех этих обедающих людей, обсуждающих новости, сплетни и всякие небылицы накрывает колпаком. Алина жмурится. Нет-нет-нет. Она знает, кого увидит, открыв глаза. Она не хочет их открывать. — Как ты нашёл меня? — голос сиплый, сдавленный, задушенный, как пойманная птица. Дарклинг напротив складывает газету. Аккуратно, осторожно, прежде чем укладывает её на свой стол. Алина замечает пустую чашку подле него. Дарклинг подпирает голову кулаком. — Разве спустя век ты не уяснила урок? — он стелет привычной мягкостью, почти заботой. Укор в его голосе легко бы принять за шутливость. Несерьёзность. Алина смотрит в кварц его глаз и наталкивается на обледенелые острия горных верхушек. Она сбежала. Она исчезла, замела следы. Посмеяться бы над своей прошлой беспечностью, над проданными заколками, но ведь она не допустила такой оплошности в этот раз. Ни в предыдущий. Но Дарклинг всё равно её находит. По крупицам, по хлебным крошкам. — От меня не сбежать, — добавляет он. И, когда Алина дёргается, поддавшись порыву, поднимает руку ладонью вверх. Она замирает, как пойманная в капкан зверушка. Так оно и есть. Хозяин нашёл её, чтобы вернуть в клетку. — Пожалуйста, — Алина сипит одними губами. Но Дарклинг щёлкает пальцами ещё раз. Проходит мгновение, похожее на тянущуюся карамель, которую Алина совсем недавно ела во дворце. Было сладко и приторно, а не горько как сейчас, когда все присутствующие разом поднимаются со своих стульев и беспрекословно покидают вагон. Алина мимолётно замечает у дверей опричников — верных сторожевых псов, прежде чем и они выходят, тихо закрывая за собой двери. Никто не имеет права ослушаться короля. Такова цена мира. Алина закрывает глаза, не слыша собственного всхлипа. — Мне нужно время, — предпринимает она попытку. Время, чтобы исчезнуть. Время, чтобы он отчаялся в своих поисках. Время, время, время. — Нет, Алина. Она со свистом втягивает воздух. Можно было бы попытаться сразиться с ним, но Алина знает, к чему приводит их открытое противостояние. Алина видела пепелища. Алина слишком изломана, чтобы бороться, как раньше. Её хватает на одни попытки затеряться на карте мира, среди волн, среди скал и безымянных, мелких городов. На большее у неё не осталось сил. Она не хочет видеть, как Дарклинг встаёт. Наизусть знает, до каждой черты, напарываясь на эти пики снова и снова. — Я не могу так, — Алина сжимается. Горе-королева. Сломанная королева. — Мне нечем дышать рядом с тобой. Она не хочет чувствовать, как его руки обхватывают её за плечи, тянут к себе. В спасительные объятия, которые её же и разъедают. Алина ненавидит свою суть за то, что обхватывает его за пояс, как утопающая. За то, что глаза печёт слезами. За то, что ими пропитается его одежда. Дарклинг успокаивающе покачивает её, обнимает крепко и целует в макушку. По возвращении в столицу он прикажет избавиться от этого цвета. Алина хочет вырваться. Алина хочет сбежать. Алина прижимается ближе. Дарклинг целует её снова. — Пора возвращаться домой.