Среди нас

Проводка искрится, кусая Гэвина за пальцы, и тот спешно отдергивает руку, бормоча себе под нос самые грязные ругательства, которые только может вообразить. Чинить электричество в темноте, при свете только тусклого и постоянно отрубающегося налобного фонарика, то еще сраное приключение. Особенно на этом сраном корабле. Гэвин вздрагивает, когда сзади что-то шуршит, и оборачивается, дергая лучом фонарика из стороны в сторону… Никого. Не то чтобы он верит в призраков, но на «Кассиопее» за каждым углом как будто таится что-то зловещее. И пусть Гэвин не фанат шумных компаний и не стремится дружить с незнакомыми чуваками, большая часть из которых — похоже — бывшие пираты и отъявленные ублюдки, да и темноты не боится, но сидеть в электроблоке одному почему-то неприятно. Сзади что-то снова шуршит, скрипит, словно кто-то двигает металлическую решетку, и Гэвину кажется, что в темноте что-то касается его шеи. Дернувшись, он направляет луч фонаря на решетку на полу, плотно закрытую — ну естественно! — переводит на потолок, где темнеют скопления проводов… Трогает шею: ничего там, само собой, нет, но ощущение, что из темноты на Гэвина кто-то пялится, не пропадает. Со зловещими такими намерениями пялится, так что Гэвин на всякий случай поворачивается немного, чтобы не сидеть совсем уж спиной к темноте — хотя сам себя готов обсмеять за долбаную трусость и фантазии — и… — Рэд, — взрывается шипением рация, заставляя Гэвина вздрогнуть всем телом и чуть ли не за сердце схватиться, — Рэд, прием! — Твою мать, — выдыхает Гэвин, — прием, Браун. Чего тебе надо? — Долго мы без света будем сидеть, прием? — брюзгливо отзывается Браун. — Ты там спишь, что ли? Или дрочишь на свои провода? Спец по безопасности та еще стерва и Гэвина недолюбливает. Это у них взаимно. — Иди нахрен, прием, — не остается в долгу Гэвин, — можешь сама чинить! Швырнув рацию, он хватается за инструменты, жалея, что не может сунуть проводку в задницу Браун с ее намеками, и быстро спаивает два провода — аварийное освещение сзади загорается, слегка разгоняя тьму и бросая на руки Гэвина кроваво-красные отблески… Звук раздается снова, тихий и противный, как стук коготков по металлу, поднимающий волосы на затылке — и следом что-то опять щекочет шею Гэвина. — Да какого хера?! — выпаливает он, оборачиваясь и вскидывая паяльник… Ругательство застревает в горле: фигура возвышается прямо над ним, огромная в подсветке аварийных огней, и луч фонарика вырывает из темноты руку, сжимающую нож, а потом фигура набрасывается на Гэвина… От неожиданности он орет, пытаясь отпихнуть нападающего, но тот тяжелый, пиздец какой тяжелый, и только несколько секунд спустя Гэвин понимает вдруг, что нож еще не в нем. Что его не зарезали! Охнув, он толкает тело, и оно с глухим стуком падает на пол перед ним. Лайм, соображает Гэвин, это Лайм, ее синие волосы, ярко накрашенные губы и пышная грудь, и это первое, что Гэвин замечает. А второе — как тень мелькает у входа, исчезая в коридоре, в кромешной тьме… И третье — что у основания шеи у Лайм торчит металлическая рукоятка, так глубоко, что едва ли четыре дюйма снаружи, так глубоко, что совсем не видно крови, так глубоко… — Прием, Браун, — кричит Гэвин, неверными руками хватая рацию, — у меня тут мертвое тело!