Среди нас

— Я согласился на это только чтобы не разговаривать у всех на виду, — Пятьдесят-один слышит дрожь в своем голосе, но надеется, что больше никто ее не слышит. Судя по косому взгляду Восемьдесят-семь, его надежды тщетны. Но голубые глаза Восемьдесят-семь вновь возвращаются к Гэвину, и тот переступает с ноги на ногу, так и не произнеся ни слова с мгновения, когда дверь закрылась за его спиной. Будто не он звал Пятьдесят-один поговорить. — Для этого не обязательно было идти к нему, — произносит Восемьдесят-семь холодно. Это правда. Можно было просто отказаться и надеяться, что Гэвин не начнет шантажировать, это правда… — Это правда? — спрашивает Гэвин, вновь переступая с ноги на ногу, его взгляд не отрывается от лица Коннора, этот взгляд заставляет болезнь расти и ворочаться внутри. — Это правда, что Рич сказал? Рич. Пятьдесят-один сглатывает, его разум отказывается читать намеки и надежды в выдуманном имени, отвращение и гнев Гэвина слишком легко встают в памяти, заставляя Пятьдесят-один кривиться от вкуса крови во рту. — А что он тебе сказал? — спрашивает он и не может уловить в своем голосе ни намека на интерес. Какая, в самом деле, разница. — Что ты умрешь, — говорит Гэвин. У него такое странное выражение лица, но Пятьдесят-один почти не видит: он чувствует, будто невидимые побеги с шипами обвивают его сердце и легкие и сжимаются, оставляя глубокие раны, и в любой момент они могут пробить его грудную клетку, вылезти изо рта, расцветая красными цветами. Образ слишком красив и в то же время уродлив, и причиняет мучительную боль, и Пятьдесят-один несколько раз видел тех, кто умер, утонув в собственной крови. Он никогда не думал, что с ним такое может произойти. — Ах ты… — выдыхает Восемьдесят-семь, но Пятьдесят-один успевает положить руку ему на грудь, не давая сдвинуться с места. — Я ничего тебе не сделал, — начинает он, хотя это пустые слова — люди ненавидят их, ненавидят, — если так хотел меня убить, то почему… — Я не хотел тебя убить! — громкий голос вынуждает Пятьдесят-один умолкнуть. Гэвин запускает пальцы себе в волосы и дергает. — Я просто хочу знать! Что это ваше гормональное дерьмо на меня не действует, но если оно на меня не действует, то как я вообще мог влюбиться во что-то такое, как ты… Пятьдесят-один делает несколько шагов вперед и, коротко размахнувшись, бьет Гэвина в челюсть. Удар обжигает его руку, но эта боль меркнет в белой оглушающей и ослепляющей вспышке внутри, он чувствует ладони Восемьдесят-семь на своих плечах и моргает, пытаясь не потерять сознание. Гэвин трет челюсть, эмоции сменяют друг друга на его лице слишком быстро, чтобы Пятьдесят-один мог их распознать — Хорошо, Кон, я это заслужил, — говорит Гэвин угрюмо, но твердо, его глаза блестят. — Блядь, я вообще не это хотел сказать… я… да я даже знаю, что все про вас брехня, просто… — он молчит, пока Пятьдесят-один пытается дышать, чувствуя разгорающийся гнев Восемьдесят-семь, — просто… просто когда я был на Котерре, то… Он замолкает, но Пятьдесят-один вдруг забывает даже про боль в груди. — Ты был на Котерре? — выдавливает он. Нет. Этого не может быть. Он видит, как приоткрываются губы Гэвина — для ответа, или для нового оскорбления, или… И в этот момент гаснет свет.