Родом из детства

      Ольга помнила, как впервые переступила порог Рыковской квартиры. Серые клочья пыли по углам — как затаившиеся крысы, ободранные стены, вырванная из стены с мясом розетка, запах водопроводных труб — хоть топор вешай. В этой квартире давно не было женщины. Женщинами не пахло. О чем Ольга поторопилась объявить вслух. Ей это было даже отрадно. Значит, мужик свободен, можно брать. Взяла с комплектом трусов-носков и килограммом мороженых креветок, с самым ценным, что нашлось. Ольга торопилась, тогда надо было срочно спасать Рыкова от последствий инсульта и инвалидности, а потом можно было браться и за его квартиру.       Со спасением Рыкова не заржавело. Оклемался на удивление быстро. А вот до квартиры руки у Ольги не доходили. Она неоднократно намекала Рыкову, что неплохо бы закончить ремонт. Потом можно же сдавать эту квартиру! За хорошие деньги сдавать, а к деньгам Паша все-таки был неравнодушен. И вот он — источник дохода — пустующая квартира. Ну красота же! Пользуйся — копи себе на радость. Но Рыков не хотел заниматься своим жильем. Он даже ездить туда не хотел. Паша как будто ненавидел свой собственный дом, медленно убивал свое жилище. И себя в нем тоже годами убивал. До инсульта довел — в сорок-то лет! И позже, как только он возвращался домой, он моментально замыкался, мрачнел, переставал ежедневно менять футболки и ходил неряшливый.       Ольга как-то спросила прямо, почему у Паши такое отношение к квартире. Рыков даже вопроса не понял: «Нормально живу, что мне много одному надо?» Нет, ненормально. Все в этом было ненормально. Квартира у Рыкова была из старого фонда, огромная двушка, с трехметровыми потолками, когда-то номенклатурная. И в отремонтированном виде она могла бы представлять собой серьезную ценность. Откуда у него такая? Не сам же купил. Значит… «Наследство, Оля, от родителей, давай не будем об этом?» Дальше из Паши и слова было не вытянуть. Наверно, потому что речь шла уже не о квартире, а о родителях. В воображении Ольги возникали одна за другой картины прошлого Паши. Как будто его маленького в этих стенах мучили, пытали, заставляли пить рыбий жир и шлепали для профилактики. Что-то там было кошмарное, что взрослый Рыков носил в себе и никому не показывал. Ольга не знала, что именно. А она терпеть не могла чего-то не знать. Постепенно незнание прошлого своего собственного мужа стало для Ольги серьезной проблемой. Она любила его, она хотела знать о нем все, вытащить из Рыкова того самого несчастного маленького мальчика и спасти его.       Спасение маленького Рыкова пришлось начать издалека. Ольга занялась его квартирой самостоятельно. Наняла ремонтную бригаду. Поменяла водопроводные трубы, отремонтировала кухню в стиле лофт, чтобы стены не сильно штукатурить. Двери межкомнатные закупила. И на том все застопорилось, потому что потом было уже не до квартиры. Случилась авария, Ольга попала в реанимацию и уже сама долго восстанавливалась.       К осени Ольге стало лучше настолько, что Рыковская квартира снова появилась в повестке дня. Вот только если Ольга еще понимала примерно, что делать с трубами и кухней. Что там выдумывать-то? Трубы есть трубы. То как ремонтировать комнаты без участия хозяина? Ведь там вещи какие-то в шкафах пылятся. Ольга, конечно, могла бы нанять грузовик и отвезти всю мебель вместе с ее содержимым на свалку, но чем дольше она жила с Пашей, тем сильнее дорожила его прошлым. Ведь это часть него. Как влезть и не разрушить? Ну как?!       — Паша, давай в выходной разберем хлам в твоей квартире?       Ждала, что опять будет против. Ага, плевать он хотел на Ольгины планы.       — Оля, да что там разбирать! Все, что мне надо, уже к тебе давно перевез. Давай как-нибудь без меня.       — Нет, Рыков, без тебя не буду! — Ольга нашла в себе решимость рассердиться. И даже грозный взгляд сделала, фирменный, Арефьевский, поверх очков. — В эти выходные мы едем к тебе. Открываем шкафы, все вываливаем. Выбираем все ценное, остальное — на свалку. Надо, наконец, ремонт закончить и сдать квартиру.       — Оль…       — Возражения не принимаются, Рыков!       — Хорошо, Оля… — Рыков вяло смирился.

***

      Ценное обнаружилось сразу в книжном шкафу: пятнадцать погонных метров зарубежной и русской классики, включая самиздат, книги по медицине, химии, физике, математике. В самом низу полтора метра детской литературы. И там же рядом с детскими книгами — два толстенных фотоальбома. Вот они-то Ольге и нужны. Вот сейчас! Паша был на кухне, отлынивал от разбора вещей, ссылаясь на необходимость выпить еще кружку чая. Большую кружку чая. Мог бы — выпил бы ведро, только чтобы ничего не делать. Ну и пусть там посидит, а Ольга посмотрит фотографии бедненького мальчика и его жестоких родителей.       Ольга раскрыла альбом. Это были Пашины детские фотографии, аккуратно подклеенные в рамки, подписанные почти каллиграфическим почерком, с уверенными завитками. С самых ранних фотографий на Ольгу смотрел пухленький малыш с огромными глазищами, медвежонок в матроске. Потом в джинсовом костюмчике: курточка и штаны на подтяжках (страшный дефицит в восьмидесятых), потом на деревянной лошадке, потом вот он — с папой на ослике. Солнечный и улыбчивый, чистенький и ухоженный, залюбленный и затисканный. Ольга сама бы затискала, если б только в руки попался. Не замечала, как улыбалась все шире, листая страницу за страницей. А вот он первоклассник — ни единой складочки на форме, отутюженный, с отложным воротничком, с большим букетом хризантем и торжествующей улыбкой. Как маленький принц. Потом — младший школьник. Сразу видно — отличник, самый умный в классе. Ольга ожидала увидеть драму, даже трагедию маленького Рыкова. Но фотографии свидетельствовали о прямо противоположном. Паша Рыков был очень любимым ребенком, светом в окошке, отрадой и надеждой. Им дорожили, гордились, от него ждали великих свершений.       — Оля, все в порядке?       Паша зашел в комнату, присел рядом.       — Нашла все-таки? Ну да, это я. Если хочешь, выбрасывать не будем. Можешь взять себе на память.       — Паша, но почему? Почему ты никогда мне не рассказывал о своем детстве? Я ведь думала, что тебе неприятно о нем вспоминать.       — Так и есть. Неприятно. Но не потому, что оно было плохим. Скорей, наоборот. Понимаешь?       — Нет! — Ольга не понимала. — Рыков! Это же низко! Ты же предал память своих родителей. Они столько в тебя вложили, а ты даже слова о них доброго не сказал ни разу.       Паша вздрогнул. Ольга почувствовала, что, пожалуй, перегнула. Плохо о своих родителях Рыков тоже никогда не говорил. И даже, если вспоминать последовательно, если Паша что-то и говорил о них, то неизменно с теплым чувством, вроде: «Папа научил» или «Маме бы понравилось». Ольге стало неловко:       — Извини, Паша, я просто думала, что все это было по-другому.       — Ладно, давай вместе посмотрим.       Паша открыл второй альбом. И Ольга увидела его молодых родителей. Ну не так чтобы совсем юных. Паша, как выяснилось, был довольно поздним ребенком. Пашина мама совсем уже не смотрелась девочкой с малышом на руках. Красивая женщина средних лет, подтянутая, гордая, уверенная в себе. Среди коллег — строгая, с долей высокомерия во взгляде. А с мужем — просто счастливая. Вслед за парадной семейной фотографией, сделанной в салоне, следовало несколько страниц любительских черно-белых карточек. Рыковых снимали в разных позах, отдельно и в кругу друзей. Снимали, когда они не смотрели в камеру и даже не знали, что их фотографируют. Отец — жизнерадостный крепкий мужчина, душа компании, часто с гитарой, иногда с магнитофоном. С топориком у костра. А вот он с каким-то агрегатом на выставке. И жена везде развернута к нему, как будто ей вечно его не хватает, хочется больше, как можно больше. Она наклоняет к нему голову, даже если они случайно оказались разбросаны в противоположные стороны кадра. На некоторых фотографиях они настолько поглощены друг другом, что никого вокруг не видят.       — Кто их снимал, Паша?       — Друзья… У них было очень много друзей. У отца, точнее. Они часто приходили к нам в гости, вот в эту квартиру, вместе со своими детьми. И тогда у нас было шумно и весело. Новый Год мы тоже встречали большой компанией, и детей после полуночи укладывали спать штабелями в моей детской, прямо на пол в спальные мешки. Я как-то утром в туалет босиком побежал, потому что не смог найти свои тапочки под грудой гостевых. Мама заругалась. И на следующий Новый год я себе тапочки под голову вместо подушки положил, когда засыпал. И наутро нашел в них импортные жвачки со вкладышами, леденцы и наклейки. Папа сказал, что Дед Мороз насыпал за хорошее поведение.       Рыков заулыбался. Вот ведь странно. Не хотел рассказывать, а говорит и улыбается. Только слезы в глазах.       — Паша, что случилось?       — Все проходит, Оля. Все когда-то проходит.       — Нет, Паша. Меня не устраивает такой ответ. Что с ними случилось?