#Расстояние в мировых трендах

Через десять лет, наверное, в классе девятом школьники будут читать про все это в учебниках по истории. Как читают сейчас про всякие войны, чуму, революции... Через десять лет, наверное, все это пройдет, превратится в отголосок из прошлого с обязательным привкусом чего-то странно-пугающего. Будто укол наркоза в десну перед тем, как тебе вырвут зуб. Через десять лет, наверное, скорбь по умершим притупится, и в памяти будет маячить просто тот факт, что человека уже нет, и не станет этой приписки в конце, что нет его из-за "Короны". Но пока они здесь и сейчас. Живут временем, где расстояние - новый тренд, а полтора метра - что-то, что без линейки ты учишься отмерять идеально, и глаз твой уже заточен на это, отмечает вокруг пространство невеселым ни разу черно-желтым пунктиром и пишет неоновым красным: "Опасность!" И ты, конечно же, уже очень устал. Заебался от всей души и так сильно, что без особой причины все чаще тебе хочется плакать, хоть ты не девчонка. Потому что, на самом же деле, все ведь мы люди. Живые люди. И продолжить жить всем нам хотелось бы. От того расстояние продолжает набирать свою "популярность", доходя порой до абсурда, потому что страх - он растет наравне с пандемией. Кого-то, возможно, даже спасает от глупых поступков... но и рождает жестокость. Страх, может быть, никого не убивает, как чертов вирус... зато убивают его сестры - безразличие к окружающим и паника. Да, эти двое что вместе, что по отдельности, та еще головная боль общества. Чонгук тяжело вздыхает, чувствуя, как неприятно лицо начинает потеть под маской, но ничего, к этому он уже привык, за столько-то месяцев. Главное - почаще ту менять, чтобы кожа не воспалилась, и тогда полный порядок. Но второй тоскливый вдох он все равно не может в себе подавить. Сейчас уже поздний вечер, и зимнее солнце давно опустилось за горизонт, лишая землю последней толики тепла. Парень едет в метро, стоит в дальнем углу полупустого вагона и глазами бездумно следит за оттенками черного, что за окном. Ему в детстве казалось, что в тоннеле метро обитают чудовища, и смотреть было страшно. Сейчас он уже вырос... да и на смену придуманным монстрам пришло что похуже, что-то, что увидеть ты вряд ли сможешь, как и почувствовать. Ты можешь попробовать защититься, можешь попробовать снизить риск. И надеяться. И даже если ты по жизни своей не азартен, все равно вынужден будешь узнать имя Фортуны и сыграть пару-тройку сотен раз в русскую рулетку. С пулей калибра COVID-19. Снова вздох, полный грусти. У Чонгука разрядились наушники, а ехать ему приходится долго - на другой конец города, где он живет. На самом деле он сейчас вынужден работать на удаленке, просто раз в неделю выбирается из своей квартиры для того, чтобы навестить престарелых родителей и завести тем продукты. Им же на улицу выходить в разы опасней... Музыка бы его, наверное, выручила. Отогнала бы дурацкие мысли о том, как же все уныло вокруг, и как тошнит от всей этой серой суровости. Люди, что рядом с Чонгуком, будто ждут с минуты на минуту бомбежки, не меньше. Интересно, он и сам такой? Стоит тут в типичном для корейской зимы огромном черном пуховике, в котором походит на жирного червяка, в перчатках и маске. Шапка натянута низко, до самых бровей, и единственная голая полосочка кожи - там, где глаза. Комично, наверное, смотрится... вот только никто не смеется. Приехали. Его остановка - конечная, и все, кто был с парнем в вагоне, выходят один за другим, стараясь соблюдать дистанцию. Чонгук выходит самым последним. На площадке оглядывается по сторонам, глядя на спины своих удаляющихся попутчиков. Почему-то стоит на месте. Просто домой так ужасно не хочется... хочется, как когда-то, кажется, уже будто в прошлой жизни, гулять всю ночь напролет. И чувствовать, что ты по-настоящему здесь и сейчас - дышишь. Хочется жить. Но для того, чтобы выжить, нужно вернуться домой, ключ три раза повернуть в замке и обработать антисептиком ручку. И Чонгук сам с собой не бунтует - слишком устал. Послушно заносит ногу, чтобы сделать шаг. А потом слышит этот звук. Звук, что сейчас всех пугает, заставляет оглянуться, поежиться, даже если ты себя успел убедить в том, что тебе не страшно. Кашель. Кто-то громко закашлялся. И да - Чонгук обернулся, машинально даже, скорее, чем намеренно. Но он, как и все, это сделал, нашел источник проклятого звука. Кашлял парнишка, совсем еще молодой, ровесник, наверно, Чонгуку. Он стоял рядом, всего в десятке метров, согнувшись пополам, и не мог никак перевести дыхание. Кашель не прекращался. А люди, что тоже были рядом, шли своим нестройным разряженным потоком, его сторонились, намеренно отходили подальше, оборачиваясь как-то взволнованно. Но волновались они не за постороннего человека, а за себя... Потому что сейчас все эти люди боялись его. Чонгук, может быть, тоже немного боялся, хоть мозгами и понимал, что навряд ли все так, как могло показаться, и закашляться можно по разным причинам. Но у страха, как говорится, глаза велики. Под ногами у парнишки Чонгук вдруг замечает пластиковую бутылку, что выпала, вероятно, из рук, и вода из нее теперь разлилась по грязной плитке. И тогда все становится ясно. Чонгук срывается с места, подлетая к незнакомому парню. Который просто-напросто подавился! Люди их двоих теперь старательно обходят, взгляды кидают удивленные, в которых сквозит толика отвращения... Но Чонгуку сейчас на это откровенно насрать. Должен же кто-то помочь... должен же кто-то остаться человеком. - Эй, послушай меня! Успокойся и вдохни глубоко через нос! Вдох через нос! - Он пытается внимание парня на себя обратить и приподнимает его, чтобы в глаза заглянуть. Они у парнишки оказываются просто огромными, к слову, да еще и распахнуты широко в панике. Голубые и подернутые уже слезами от напряжения. Но, к счастью, Чонгука тот слушает и делает, как сказали. - А теперь кашляй. Кашляет снова, потом еще несколько раз повторяет эту нехитрую комбинацию и, когда все, наконец, проходит, тяжело очень дышит. Трясется, хоть сам, наверное, этого даже не замечает, цепляется пальцами одной руки за плечо Чонгука, а второй упирается в худую коленку в продырявленных джинсах. - Все в порядке? - Чонгук уточняет, поддерживая парня. - Да, в порядке, - тот хрипит, снова смотрит ему в глаза своими пронзительно-чистыми радужками и распахивает влажные пухлые губы (их становится видно, потому что маску он, когда пил, так и не успел натянуть, а после уже было не до нее). - Спасибо тебе. Что помог. Спасибо, что не прошел мимо, как это сделали остальные. Чонгук пожимает плечами, кивает им под ноги на разлитую бутылку. - Кто-то же должен был... Нет, никто здесь никому ничего не должен, и оба они это знают. А то, что Чонгук для парнишки сделал, что не побоялся помочь, это теплом по сердцу. И теплом неожиданно для обоих... - Я Тэхён, - вдруг произносит парнишка, все же, возвращая на лицо себе черную маску, и Чонгук вдруг понимает, что из-за этого его жеста чувствует сожаление. - Чонгук. Они не пожимают друг другу руки. Просто стоят и продолжают друг на друга смотреть... а Тэхён все это время, почему-то, цепляется за его плечо своими длинными пальцами в эластичных перчатках. А голубые радужки хоть и холодного цвета, но какие-то по-странному теплые. Маска на лице парнишки немного шевелится, и Чонгук поклясться готов, что тот сейчас облизывает свои губы. - Я... - начинает говорить, но сбивается, а Чонгук не решается отстраниться, все ждет продолжения. Все это странно, конечно, но как будто здесь кому-то не похуй. - Я живу далековато... - Мой дом в пяти минутах. И это какое-то дурацкое заклинание или что-то вроде того... никто из них, на самом деле, не знает. Но почему-то оба они, наконец, отмирают и начинают двигаться. Шагают один следом за другим. А рука Тэхёна сползает по плечу Чонгука вниз, где крепко сжимает ладонь. Что тоже в перчатке. На улице холодно. Ветер пытается пробиться сквозь слой из одежды, и у того даже получается, от чего пробирает дрожь. Или та вовсе не из-за зимнего холода? Кто ее знает... Они быстро доходят до нужного места. Чонгук открывает дверь, пропускает гостя внутрь и три раза ключ проворачивает в замке - повторяет привычную процедуру, что столько раз уже делал... Вот только никто в прошлом не стоял у него за спиной, не ждал... чего? Он поворачивается, смотрит на нового знакомого, который замер напротив... на расстоянии проклятых полутора метров, наверное, по привычке, и молчит, как Чонгук. Просто смотрит этими своими глазами... Зачем они здесь вдвоем? Чонгук не знает, просто сердце от чего-то болит при взгляде на этого парня, и накрывает какое-то непонятное отчаяние... ... от мысли о том, что тот может уйти. И исчезнет. И Чонгук вновь останется здесь один. Он не хочет этого, не может допустить. Потому шагает вперед. Срывая чужой невольный вдох. - Сними маску. Они одновременно обнажают лица. И снова становится между двумя молодыми людьми очень тихо. А потом мягко начинает шелестеть остальная одежда: шапки, пуховики, глупая безразмерная рубашка и теплый свитер, ботинки, идиотские рваные джинсы (потому что ну кто блять такое носит, когда на улице сраный минус?!), спортивные брюки... Дорожка из этих вещей чертит путь в комнату, где вместо кровати узкий футон, а на больших окнах до пола нет занавесок. Там они останавливаются. Мягкий свет проливается из прихожей, создавая призрачную видимость тепла, но по коже у обоих сейчас бегут мурашки. Они стоят очень близко, в одном нижнем белье и дышат. Изучают лица друг друга, линии и тени, что можно как-то различить в темноте. "Тэхён очень красивый", - думает Чонгук. А потом снова замечает, как глаза напротив наполняются слезами. И те проливаются, когда обладатель этих самых глаз шепчет убито: - Прикоснись ко мне, - молит, - пожалуйста! Потому что ему сейчас очень холодно. Потому что, наверное, он тоже истосковался уже, как и Чонгук, по банальному человеческому теплу. Потому что, наверное, тоже, как и Чонгук, одинок... А одиноким сейчас быть непросто. Они оба это знают наверняка. Оба пытаются в эту минуту найти спасение друг в друге. Поэтому черты на лице у Чонгука искажаются в тот самый момент, когда он своими ладонями касается хрупких плеч, ведет руками вних, чтобы пальцы затем сплести. И ощущает наконец-то... Тепло. И это так убийственно, так остро, что дарит эхо мучительной боли. Это так необходимо, оказывается... И Тэхён - тот, кто не выдерживает первым. Потому что с каким-то неразборчивым то ли всхлипом, то ли стоном подается навстречу и целует. Целует, размыкая их руки, но только для того лишь, чтобы одной притянуть Чонгука ближе за талию, а другую запустить в его черные волосы. Глаза у него в этот момент закрыты, и ресницы лежат на щеках. Чонгук позволяет себе смотреть на это мгновение для того, чтобы запомнить, и лишь затем тоже свои глаза крепко-накрепко жмурит. Потому что без зрения ощущения становятся в разы острее, такими, что вот-вот оба порежутся. Он обнимает Тэхёна, очень крепко, пытаясь поделиться своим теплом с чужим телом, и чувствует, как колени подкашиваются. К счастью, опускаются они на футон, а не на противно холодный пол. И Тэхён как-то органично оказывается под ним... И эти глаза... снова те напротив. Такие красивые... - Не оставляй... - Тэхён шепчет, тянется наверх. К нему. И в этот момент Чонгуку хочется абсолютно все сделать для этого мальчика. Все, что тот только захочет, все, о чем попросит. Пусть только продолжает на него вот так смотреть, пусть только останется здесь... Останется с ним. Наступает его черед целовать эти мягкие губы, что податливо открываются, между собой пропуская чужой горячий язык. И между ними сейчас все очень нежно. Будто первый раз... может, он у кого-то из них и первый, кто знает, никто же не спрашивал. Но вопросы и ни к чему, потому что забота последует за любым ответом. И спешить никто из них не собирается... Потому поцелуи продолжаются, мажут по челюсти, шее, переходят на грудь, на которой не кожа вовсе, а бархат. И та кажется такой тонкой и хрупкой, что губами по ней приходится буквально порхать, словно крыльями бабочки. Это так трепетно, что у Тэхёна от остроты ощущений ноги сводит, и те начинают дрожать, когда он прогибается в пояснице. А потом Чонгук достигает мягкой впадинки пупка... целует там особенно осторожно и ниже скользит... в самый низ. Следующий вдох Тэхёна резкий и шумный. Потому что он чувствует сейчас, как готов разбиться. Чонгук обхватывает его, уже болезненно возбужденного, прямо через тонкую, намокшую от выделившейся смазки ткань, языком нежно обводит крупную головку. Он чувствует соленый привкус, сглатывает от предвкушения и глубже в себя впускает чужое естество, пока бедный парнишка под ним тихо скулит... Это так необходимо обоим становится, что тело начинает болеть. Это так хорошо, что даже страшно. Это так правильно, что даже не верится... что возможно. И это так для обоих нереально, что руки с силой сжимаются в страхе вдруг упустить сладкую иллюзию. И снова очутиться на расстоянии. К черту его! Здесь ему точно не место, оно исчезнуть просто обязано, пусть будет единственным, что подохнет. А они... они еще поживут. Последние предметы одежды исчезают с их юных тел, а рядом оказываются тюбик со смазкой и лента презервативов. Тэхён уже хочет повернуться, но Чонгук того вдруг удерживает снова за плечи... - Хочу видеть твои глаза, - просит он и, не дождавшись даже ответа, целует, толкает обратно лопатками на футон и под себя подминает, разместившись удобнее меж стройных ног, что оказываются широко разведенными. И мальчик под ним сейчас такой красиво открытый и такой податливый, что возбуждение бьет в голову насквозь, оставляя дыру по ощущениям черную. Он входит на пробу сначала одним только пальцем, тут же губами ловит неожиданно низкий стон и чувствует, как в собственных волосах чужие пальцы сжимаются в судороге. Его к себе прижимают, не отталкивают. Он продолжает и вскоре, к счастью, чувствует, что партнер готов. К счастью - потому что собственный член, лишенный внимания, просто уже, извините, скоро взорвется к хренам. Он пальцы свои вынимает из желанного тела, губы Тэхёна перестает на минуту целовать, отстраняясь несильно и замечая, как между ними протягивается тонкая дорожка слюны, которая затем падает Тэхёну на подбородок. Чонгук не может удержаться и ее слизывает. А затем вперед подается тазом. Медленно. Нежно... Чувствуя, как дыхание на этом моменте задерживают они оба. В Тэхёне горячо и тесно. Так, что буквально на половине пути приходится остановиться, чтобы разобрать тот будоражащий ворох из чувств, что на волнах своих уносит тело. Куда-то, где очень тепло и приятно. Куда-то, где быть сейчас очень правильно. Но ему не дают в себя как следует прийти, потому что Тэхёну, вероятно, этого мало. И парень сам решает повлиять как-то на ситуацию, от чего подается навстречу и затем тихо рычит, за плечи напротив цепляясь и поясницу Чонгука окольцовывая своими ногами. И крышу от этого кому-то срывает нараз. Поджигает фитиль у Чонгука в мозге... и пусть теперь сам несет за это ответственность, в самом-то деле! Потому что Чонгук далеко не железный сейчас, Чонгук разбивается, разлетается на осколки, как чертова фарфоровая чашка. И с головой просто в омут... Следующий их поцелуй - он больше не теплый. Он обжигающий. В нем языки не танцуют, а между собой борются, в нем зубами по распухшим губам, засосами на коже... в нем места нет воздуху, и от этого перед глазами мелькают белые мухи. А внизу, где они крепко соединяются, чуть ли не искры чертят пространство. Там сейчас напряжение и жадная необходимость друг в друге, а еще полная синхронность. Потому что на каждое движение приходит тут же незамедлительный ответ. Потому что стоит только Чонгуку покинуть восхитительное тело, Тэхён следом тянется, чтобы на очередном движении с нетерпением встретить. Встретить с жаждой, с отчаянием, с трепетом... Громко выстанывая имя того, кто способен принести столько упоительного наслаждения, что снова хочется плакать. Тэхён даже ни разу себя за все это время не касается. Ему хватает простого трения его члена о скользящие друг напротив друга животы, на которые он с дрожью во всем теле спускает, голову назад запрокидывая так сильно, что шея просто чудом остается цела. Шея, на которую тут же обрушиваются горячие губы, чтобы затем кадык прикусить, оставив легкий след боли. Потому что Чонгук не выдерживает буквально следом и кончает глубоко внутрь, к себе прижимая Тэхёна, будто в страхе, что отпусти - и тот испарится. Но когда их обоих отпускает, они оба все еще здесь... Они... рядом. И плевать им обоим на чертовы тренды. Потому, приведя себя быстро в порядок первым же попавшимся клочком ткани (да-да, трусами), они ютятся на узком футоне, друг друга обнимая еще крепче, чем раньше. И Тэхёну больше не нужно Чонгука умолять к себе прикоснуться. Потому что, обретя в эту ночь друг друга, они потеряли само понятие расстояния.