Солнечное затмение

— Я не понимаю… Не понимаю, почему все это происходит со мной. Сигарета в пальцах подрагивала, а пепел уже почти упал на пол. Вовремя стряхнув его в пепельницу с какой-то уже почти стершейся надписью, Чуя затянулся, как можно сильнее, обжигая легкие и горло табачным дымом. Глаза слезятся из-за застоявшегося, несмотря на открытое окно, облака, а руки продолжают нещадно дрожать. — Я устал, понимаешь? Устал. Такое ощущение, что я в комнате, где везде зеркала, и все разбиты. Я просто чувствую, что иду по битому стеклу босыми ногами и не могу вытащить осколки. Лампочка замигала, а за окном послышался визг шин. Элегантная рука плавно качнулась в воздухе, как бы делая попытку направить дым в сторону окна, провела острым ноготком по скуле вверх, и вновь опустилась в рыжие локоны, начиная мягко перебирать их. Коё не переносила запах табака, он жёг аккуратный чувствительный носик, заставляя морщиться, снимая фарфоровую улыбку. Однако ещё больше она не переносила, когда Чуя приходил к ней такой. Это был всего лишь третий раз, и она не представляла, сколько её не было рядом. Она была готова достать катану от одной мысли об этом. — Я просто устал, ты понимаешь? — Сколько раз? — Уже четыре. — За неделю? — Не за день, не беспокойся. — Чуя бросил сигарету в окно, чуть подбивая её алой искрой, чтобы она точно уж долетела, и закрыл лицо руками. Тяжелый вздох, и Коё уже не понимает чей. Она видит. Просто видит. Ей не обязательно слушать его рассказы, чтобы понимать, но Чуе обязательно высказаться, иначе он загнется, увянет как красивый цветок без воды. Она видит его ключицы, выступающие чересчур сильно, и чувствует острые шейные позвонки и плечи, врезающиеся в её бедра, где лежит его голова. Мальчишеская угловатость только уступила аккуратным мускулам и подтянутому телу, как буквально через полгода Чуя перестал есть, и теперь на нём можно было изучать строение человеческого скелета. — Понимаешь, я не знаю, молюсь ли я на то, чтобы он в ближайшее время не решался прыгать с крыши, или молюсь, чтобы решился. И Коё знает. Она знает, почему он всё реже берется за задания и операции. Она знает, почему он больше не берёт опасные миссии, хотя раньше рвался в бой. И Мори-сан тоже знает. Он знает, но ещё не понимает, поэтому отмалчивается. Чуе сложно контролировать способность. Ему сложно управлять гравитацией. Даже подбивая окурок, он задержал дыхание, надеясь не просчитаться, не разрушить половину здания. Арахабаки беснуется внутри день за днем все сильнее. И Чуе страшно выходить из дома и страшно оставаться дома. Чуе страшно с Дазаем, без Дазая и за Дазая. Но Чуя молчит. Он улыбается всем, высокомерно задрав подбородок, и никогда не достает руки из карманов. И никто не знает, что улыбка не высокомерная, а фальшивая и сломленная. И никто не подозревает, что дрожь в руках просто невозможно унять. И никто не подозревает то, что Чуя, чуть краснея и шаря взглядом по углам, наедине, но шепотом, просит у Коё достать ему пудру, потому что цвет кожи уже давно похож не на цвет кожи, а на цвет бумаги. И никто уж точно не думает о том, что Чуя уже не Чуя. Никто не заметил подмены. В Портовой Мафии не упоминают имена предателей. Не упоминают имена предателей, которых не могут убить по очень многим причинам. Но если где-то слышится его имя, Чуя слегка вздрагивает, и дыхание тяжелеет на секунду. Он снова достает сигарету, но крутит ее в пальцах и убирает обратно. Достает зажигалку, щёлкает и тоже отправляет на место. — Когда последний раз? — Знаешь, раньше он писал мне предсмертные записки или звонил, а теперь нет. А теперь всё молча, и я не знаю. Не знаю, когда и где, как и с кем. Озорная искра в глазах давным-давно пропала, но волосы… Волосы, словно жидкое золото, не потускнели, не стали жесткими. Это, наверное, единственное, что в нем не изменилось. Коё бросает взгляд на потрепанную шляпу, закатившуюся под стол. А раньше, даже когда нужно было снять, Чуя прижимал её к груди, слегка постукивая по ней пальцами. Но теперь… Теперь ей придётся напомнить, чтобы он не забыл её. — Понимаешь, я уже не знаю, молюсь ли я на то, что он не пишет мне и не отвечает на звонки, потому что занят какой-нибудь ерундой, или на то, что уже не может ответить. Коё помнит те смешанные эмоции, когда она увидела их ещё в Портовой Мафии. Дазай зажимал Чую в тёмном коридоре, терзая шею, а Чуя шипел и ругался, как можно сильнее оттягивая его за волосы от себя. «Они ещё мальчишки, — думала она, — они еще маленькие и не понимают. Нужно остановить». А потом вспоминала, сколько людей убили эти мальчишки. «Он же мой воспитанник», — думала она. Но потом вспоминала, что этот воспитанник способен в одиночку одолеть отряд элитных бойцов. «У Дазая способность к аннулированию способностей», — думала она и делала шаг по направлению к ним. А потом видела, как Чуя, добившись своего, отрывает «мучителя» от шеи и впивается в его губы. Коё тогда вздохнула, развернулась и ушла. А, может, не стоило? Может, стоило разогнать? Наказать? Может, все закончилось бы по-другому? Теперь Коё сомневалась, но уже, в любом случае, было поздно. — Мне тяжело, понимаешь? Мне тяжело доставать его тело из воды. Мне тяжело доставать нож, чтобы перерезать веревку. Мне тяжело открывать ящик, не зная, есть там бинты или нет. Ящики с медикаментами заперты, а он даже не пытается их открыть, но я захожу в дом и распинываю ногами пачки от таблеток, которых у нас точно не было. Я так устал, понимаешь? А Чую можно было бы сравнить с солнцем. Он мог бы быть ярким и светлым. Да, вспыльчивым, да, импульсивным, но ярким и теплым. Не в этом мире, увы. Не здесь, где все люди серые, подчиняются серым законам, писанным в соответствии с серой моралью. Не в этом грязном месте, которое называется реальностью. Не там, где он был монстром, был предан, подобран и снова брошен. Не там, где он изо дня в день переживает такие страдания из-за того, о чем все мечтают на протяжении жизни. Из-за любви. Из-за вещи, которая, как и Чуя, могла быть яркой и теплой, если бы не была реальной. Все мы знаем, что солнце движется к закату. Все мы знаем, что луна движется за солнцем. Но Дазай не луна. Дазай, скорее, — солнце, но фальшивое, а Чуя — луна, но настоящая. Он молча движется за ним, куда бы тот ни пошёл. «Луна и солнце не встречаются на небосводе». Неправда. Встречаются. Но редко, и луна всегда на шаг позади. На шаг, но позади. Однако солнце движется к закату. И возможное, и фальшивое. И Чую можно сравнить с закатным солнцем. И Дазая можно. Чуя уже как час чувствует, что веки тяжелые, и решает перестать бороться. Коё чувствует, что он тает в её руках. И жизнь в нём еле теплится. Она есть, но её уже не разжечь. И Коё всё бы отдала, чтобы продолжать слышать полные ярости крики: «Я тебя убью!», «Я тебя ненавижу!». Но теперь это произносится только шёпотом, только на ухо. И в ответ Чуя получает только «поторопись» или «надеюсь». Чуя спит, а Коё осторожно встаёт и закрывает окно. Завтра надо купить цветы. Завтра надо отправить Чую домой и кое-куда сходить. Завтра надо стряхнуть снег, который идет уже две недели, с проклятой надписи «Дазай Осаму». Коё смотрит на спящего Чую и понимает. Слеза разбивается о пол. Есть день, когда луна догоняет солнце. Солнечное затмение. И солнечное затмение скоро настанет.