Котел, полный солнечного света

На рождественские каникулы Хогвартс опустел. Впервые на памяти Северуса в школе не осталось ни одного студента. Не сказать, что его это печалило — устраивать праздничный фарс с фальшивой радостью и натянутыми улыбками Снейпу не хотелось. Даже в мирное время он был, мягко говоря, далек от логистики вечеринок и прочих увеселений. Организовывать же торжественный вечер сейчас, да хоть бы и поручить это презирающим его коллегам — нет уж, увольте. У его предшественника всегда получалось создать атмосферу рождества: веселая кутерьма начиналась задолго до заветного вечера, профессора и старосты помогали наряжать школу и ежегодно упражнялись в креативности — кто на что горазд. Ледяные статуи? Пожалуйста! Заколдованные деревянные олени? Не вопрос! Магические колпаки с бубенцами для каждого школьного портрета и железного рыцаря? Великолепно! Джейн Джонсон однажды устроила над замком такой бурный снегопад, что на неделю пришлось отменить Хогвартс экспресс… Однако шумные праздники Хогвартса умерли вместе с Дамблдором. Сейчас ограничились одной единственной елью перед главным входом. Игрушек не было, лишь нетающие сосульки. Северус разглядывал бледные ледышки, мрачно отмечая про себя, что украшательств лучше было придумать сложно: каков праздник, таковы и декорации. Раз студентов в школе не осталось, брат и сестра Кэрроу были временно не нужны, потому Снейп с удовольствием предоставил «профессоров» в пользование повелителя. Патрон задействовал всех свободных Пожирателей в постройке концентрационных лагерей. Уже к лету грязнокровок и иных недовольных новым режимом планировалось сосредоточить в гетто по всей Британии, где пленные бы трудились на полу-рабских условиях во славу Темного Лорда. Верховному мастеру Хогвартса подобная деятельность была не по статусу, а вот Кэрроу буквально нашли себя в обустройстве пыточных и регламентировании «воспитательных» процедур для маглорожденных. Северусу оставалось лишь надеяться, что Волдеморт оценит пыл и заберет семейку в лагеря навсегда. Директор брел по пустому мрачному коридору, и его шаги разносились в каменных стенах гулким эхом. Остальные учителя отсиживались по личным покоям или собирались где-то втихаря. Снейп почти никого не видел с начала каникул: за неимением студентов, коллеги единогласно приняли решение трапезничать в своих жилых зонах. Полтергейст Пивз не нарушал гробового молчания школьных закоулков, в кои-то веки не распевая во все горло испохабленных рождественских гимнов. Миссис Норрис и Аргус Филч почти все время проводили теперь в кабинете завхоза или в библиотеке, в компании мадам Пинс. Даже призраки редко появлялись в общих залах, предпочитая темные уголки замка, подальше от посторонних глаз. Поэтому никто не мешал Северусу наслаждаться тишиной и думать. Поразмышлять было о чем. Поттер и его верные подпевалы словно кузнечики скакали по лесам и долам, абсолютно не понимая, что им нужно делать. Однако какие-никакие проблески ума проявляли («спасибо» Грейнджер) и свое местоположение никому не раскрывали. Снейп ежедневно посылал Финеаса Найджелуса наведаться на второй свой портрет, но слизериновский пройдоха так и не сумел выведать координат импровизированного лагеря «избранного». Однако, кое-какие крохи информации предшественник все-таки вынюхал. После захватывающего по своей тупости «налета» на Министерство, троица отправилась в «увлекательное» турне по закоулкам Британии. Делали они немного: носили по очереди на шее какой-то проклятый медальон (потому что «малолетние идиоты» — это диагноз), Грейнджер пару раз чуть не отравила компанию своей стряпней (джентльмены, впрочем, даже после этого взваливать на себя бремя кулинарии не спешили), Поттер время от времени буянил, наглядно демонстрируя, что понятия не имеет куда ему деться и, в конце концов, добился того, что Уизли отбился от стада и бросил дружков куковать на пару. После каждой подобной новости, Снейп становился все мрачней. Мысль, что Дамблдор поставил не на того, что мелкий дуралей просто зря тратит время, и что он, Северус, не может сделать ровным счетом ничего, нудно и раздражающе долбила его череп изнутри, как ополоумевший дятел. Такими темпами далеко было не продвинуться. Время от времени Снейп приставал к портрету Альбуса, порываясь разузнать в чем эдаком состоит миссия Поттера, и почему бы ему не помочь. Но нарисованный старец раз за разом осаживал протеже, терпеливо разъясняя, что это, мол, задача/судьба/ноша (нужное подчеркнуть) Гарри Поттера, а ему, Северусу, надо думать о школе. Зельевар бесился и спорил, но раз за разом сдавался. Переубедить Дамблдора, заставить упрямого старика изменить решение было не легче, чем левитировать Австралию на северное полушарие. Даже мертвый Альбус был абсолютно невыносим. И в то же время чрезвычайно убедителен. Радовало одно: пусть даже так, в этакой половинчатой ипостаси, но старый учитель был рядом. Хоть кто-то. Снейп сделал глубокий вдох. Ноги сами принесли Северуса к лаборатории. Здесь уже была не его вотчина, теперь тут находились владения Слагхорна. Директор замер перед дверью. Что-то внутри зачесалось, заскреблось, явно желая переступить порог. Постучать? Или войти нагло, с ноги, пользуясь статусом верховного мастера? Снейпу до одури захотелось пройтись по классу, где прошла большая часть его жизни. Посидеть за второй партой слева, где они с Эванс с горящими глазами внимали каждому слову воодушевлённого Горация. Окинуть взглядом скамьи, на которых когда-то скрипели перьями Эндрю Бадж, Билл Уизли, Аделаида Спора — его выдающиеся студенты, побеждавшие впоследствии на международных соревнованиях по зельям. Провести рукой по столу, за которым четыре года работала Пенелопа Хэйвуд, его первая и единственная ассистентка. Северус развернулся на каблуках и побрел прочь. Ему уже незачем было входить туда. И хотя весь замок теперь принадлежал ему, именно эта, самая заветная его часть стала чужой. С уходом Пенни порвалась последняя ниточка, что связывала его с этим местом. Зачем теперь травить и без того измученную душу? Да, там он был счастлив. Там были зелья, эксперименты, дружба, первая влюбленность, там же начались его единственные серьезные отношения с женщиной. Именно в этом крыле подземелий, за тайной стеной между классными комнатами и личным кабинетом располагались его бывшие покои. Спальня, в которой сейчас обитал старик Слагхорн. А когда-то в этой комнате, на простой кровати из моренного дуба спала Пенни, прижимаясь губами к потеплевшим пальцам Северуса. Вернуть бы одну из тех ночей! Хоть на мгновение вновь ощутить ее дыхание на своей щеке. Послушать тихий шепот, что слегка щекочет ухо. Словно под гипнозом пристально разглядывать, как тонкие пальчики ловко справляются с многочисленными черненными пуговицами. На секунду закопаться лицом в золотые локоны. Почувствовать, как губы, языки, тела сплетаются в причудливый симбиотический организм, единую сущность, что рычала и задыхалась от удовольствия, нежась под мягким зеленым пледом. Теперь это все осталось лишь в его памяти — в самом последнем хранилище их с Пенни прошлого. По коридорам гуляли пронизывающие сквозняки. Северус мог бы исправить это несколькими взмахами палочки, вернуть этому месту согревающее тепло. У директора для подобной магии были все полномочия. Движение кистью и воздух по всему Хогвартсу пропитается весенним солнцем. Но Снейп позволял холоду окутывать его колючей поволокой, забираться глубоко под мантию, сочиться через наглухо застегнутый ворот, ласкать плечи, впиваться ледяными клыками в шею и запястья. Этот дискомфорт, эта пробирающая до костей стужа заставляла его чувствовать свое тело, каждую подрагивающую мышцу, каждый вставший дыбом волосок. Ощущать себя живым. Мерзнуть было даже приятно.

***

Пенни и Беатрис во все глаза разглядывали яркие вывески и мерцающие тысячами разноцветных лампочек рождественские декорации. Половину неба закрывало высокое, построенное «парусом» здание, все облепленное гигантскими экранами. Воздух звенел музыкой, смехом, сигналами машин. Белые фигурные хлопья делали площадь похожей на нутро снежного шара. Желтобокие такси спешили куда-то, широко огибая сверкающую огнями стойку, размером с трехэтажный дом. На стойке величаво вращалась монструозная бутылка Пепси, увенчанная красным колпаком Санты. Пенелопу немного слепило это буйство красок, но в целом, зрелище захватывало. Таймс Сквер завораживал своей кричащей, пестрой, слегка вульгарной магловостью. Беа довольно улыбалась, буквально повиснув на шее сестры. — Тут так здорово, да, Пенс? Девушка кивнула и откинула назад густой хвост золотых волос, отчего широкие сережки-колеса ярко блеснули в свете сотен гирлянд. С тех пор, как Пенни воссоединилась с семьей в Нью-Йорке, Беатрис липла к ней так, словно вновь вернулась в дни беззаботной юности, когда ближе и роднее сестры у нее никого не было. Пенни была безмерно рада её компании: она скучала по этой маленькой, бедовой девчушке. Похожие, словно близнецы, сестры Хэйвуд все же были разными внутри. Пенни — уверенная, мягкая, улыбчивая, вечная «мисс рассудительность». Беатрис — бунтарка, комочек гормонов, громкая и дерзкая, как маленький имп. Тем не менее девушки всегда стояли друг за друга горой. Почти всегда, если учитывать кошмарный шестой курс. Уличные музыканты разместились на постаменте прямо под циклопической бутылкой. Они ударили по струнам и задорно, по-новому, затянули известный без исключения всем нью-йоркским волшебникам и маглам мотив «Jingle bells». В воздухе моментально запахло праздником. Пенелопа заботливо поправила цветастый шарф, закрывая оголившуюся шею сестренки от вездесущих снежинок. — Тут просто замечательно, Беа. Мимо проходила компания громко смеющихся парней. Один из них — высокий смуглый брюнет — широко улыбнулся Пенни. Девушка невольно засмотрелась на него. Глянуть было явно на что: лукавые карие глаза, полные губы цвета бельгийского шоколада, красиво очерченные резные скулы. Взгляд скользнул ниже, оценивающе пробежался по широким спортивным плечам, по развитой мускулатуре, которая четким рельефом выдавалась даже под плотной зимней курткой. От молодого человека сложно было оторвать глаз: он был притягательно, чертовски хорош собой. Хэйвуд растерянно заморгала, уголки рта дрогнули, а уши порозовели. Беа прыснула. — Симпатичный. Пенни слегка смутилась, но взгляда не отвела. — М-м-м? Прямо перед ними прошагала пожилая мадам в вязанной шапке с помпоном. Меховой шарик лишь на миг скрыл от Пенни лицо незнакомца, но когда она увидела его вновь, то во всем его облике ей почудилось что-то странное. На секунду ярко-красная модная куртка мужчины почернела, удлинилась, превращаясь в мантию волшебника. Короткая стильная стрижка показалась прямыми черными волосами до плеч, на лбу словно пролегла суровая складка, свойственный мулатам широкий прямой нос вдруг оказался длинным и крючковатым, а губы стали тонкими, болезненно изогнутыми. На мгновение ей послышалось, будто чей-то такой знакомый бархатный с хрипотцой голос тихо, едва различимо позвал ее по имени. Хэйвуд словно дали под дых, в груди что-то мучительно сжалось, а в глазах защипало. Кто-то случайно толкнул ее локтем, и Пенни испуганно охнула. Однако стоило ей вновь встретиться глазами с молодым человеком, тот снова стал похожим на сошедшего с обложки журнала манекенщика. Только вот девушку это почему-то безумно огорчило. Симпатяга, тем временем, явно истолковал ее взгляд как приглашение. Его улыбка стала шире и, сказав что-то друзьям, он отошел от них и направился прямо к Пенни, явно намереваясь познакомиться. Хэйвуд вдруг стало жарко. — Он идет сюда. — хихикнула Беатрис. И тут же ойкнула, потому что Пенелопа схватила ее за руку и потащила прочь. — Эй, ты чего? Пенни не ответила, сосредоточившись только на том, чтобы поскорее скрыться в толпе, улизнуть от растерянного молодого магла. Девушка почти перешла на бег, слабо понимает зачем это делает, и почему по ее щекам ручьями текут горькие слезы.

***

— Беллатрикс? Пожирательница тяжело заморгала и открыла глаза. На Северуса взирала уставшая, изнеможённая женщина. Словно и не было десятков дорогостоящих восстанавливающих процедур, ухищрений лучших магических косметологов и лекарей — мадам Лестрейндж, казалось, будто вчера покинула Азкабан: такая же измученная, с глубоко запавшими глазами, ярко-выраженными ранними морщинами и поблекшими волосами, что и в свой самый первый день на свободе. Она лежала на гигантской, богато убранной кровати, накрытая плотным бархатным покрывалом цвета молодого вина. Северус протянул колдунье кубок. — Это последняя порция. Беллатрикс поморщилась, принимая из рук зельевара напиток. Глоток, второй. Опустевший кубок был возвращен Северусу, и Лестрейндж вновь опустилась на подушки. Даже на расстоянии вытянутой руки, Снейп ощущал как от нее пышет жаром: лихорадка потряхивала костлявые плечи, терзала внутренности огнем. — И что дальше? — ее хриплый голос был почти потусторонне тихим. — Надеяться, что настойка окажется сильней проклятья, но слабее твоего собственного организма. В ответ ведьма лишь смежила тяжелые веки, медленно, как в дурмане. Северус поднялся на ноги. Мужчина не стремился задерживаться в главной опочивальне мэнора дольше, чем это было необходимо. Он и пришел-то сюда сам, а не отправил с зельем Милки лишь для того, чтобы лично сообщить Лестрейндж — курс приема подошел к концу. Зельевар выполнил обещание и больше не был ничего ей должен. Его обет исполнен. Снейп был на полпути к выходу, когда услышал осипший грудной шепот: — Спасибо, Северус. Он замер у порога, словно собираясь ответить, но в последний момент передумал. Его ладонь уже тянулась к позолоченной ручке, когда привычное жжение Метки вдруг многократно усилилось. Зельевар распахнул дверь и поспешно шагнул в сторону, приветствуя полупоклоном того, кто за ней оказался. Темный Лорд перешагнул порог стремительно, словно подхваченный порывом черного вихря, на ходу расстегивая припорошенный снегом плотный дорожный плащ. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Беллатрикс осознала, что шила в мешке было не утаить. Ее тело менялось, а врать господину о причинах своего состояния женщина не могла. Поэтому, поняв, что Живительная настойка действительно работает, ведьма решилась рассказать повелителю о том, что сделала свою плоть полем битвы между ослабляющим сердце эликсиром и черным проклятьем, которое некогда наслали на нее недоброжелатели. Сказать, что патрон был в ярости от подобных откровений, значило не сказать ничего. Снейп до сих пор диву давался как в тот день никто не погиб, просто подвернувшись Волдеморту под руку, а особняк Люциуса не был разрушен до основания. Однако Лестрейндж привычно умудрилась выйти сухой из воды. Она сумела склонить Лорда на свою сторону и добилась позволения сделать собственный выбор. Мало того, уговорила господина разделить последствия этого самого выбора с ней! Северус был, мягко говоря, удивлен решением хозяина. Но его мнения никто не спрашивал, и зельевар благоразумно держал мысли при себе. Его делом было вовремя поставлять любовнице Лорда сложнейший эликсир и надеяться, что ухудшение самочувствия Беллатрикс никак не скажется на его статусе полезнейшего и вернейшего слуги. Красные глаза Волдеморта впились в самое нутро Снейпа, привычно переворачивая душу жесткой, льдистой волной. — Вы закончили? — Да, повелитель. Холодный вкрадчивый голос зазвучал в висках зельевара чистой, всепоглощающей, как черная дыра, мощью: «Надеюсь, ты постарался как следует, Северус…» Пожиратель почтительно склонился. Хозяин, возможно, и продолжил бы беседу с зельеваром, но тихое «милорд» заставило его изменить планы. Колдун прошагал вглубь спальни и склонился над изголовьем постели. — Можешь быть свободен. — бросил он через плечо. Снейпу не нужно было повторять дважды. Он вышел из комнаты и обернулся, чтобы прикрыть за собой дверь. Северус лишь на секунду дольше положенного задержал взгляд на открывшейся перед ним небывалой картине: темнейший маг всех времен и народов почти нежно накрыл длиннопалой ладонью бледную кисть Беллатрикс Лестрейндж, что покоилась на круглом, резко выделявшимся на исхудалом теле, животе. Если ей повезет выжить, фаворитка Волдеморта станет матерью уже в начале будущего года.

***

В домике Хэйвудов стало на одного человека больше: на рождество к ним приехал Талботт. И хотя даже за границей британские маги старались лишний раз не принимать у себя гостей из соображений безопасности, Уингер стал исключением на правах будущего зятя. Высокий, загорелый юноша, привычно молчаливый, с улыбкой помогал Джозефу Хэйвуду устанавливать в уютной гостиной пушистую ель. Оливия Хэйвуд с дочерьми колдовали на кухне: великолепные запахи разносились по дому, обещая вскоре порадовать семейство запеченным барашком под соусом из крыжовника, ростбифом с ароматными овощами, утиным паштетом и пряным глинтвейном. От Беа, правда, пользы было совсем немного. Девушка неутомимо болтала, то обнимала, то кружила в импровизированном вальсе маму или сестру, что-то весело напевала, и время от времени убегала из кухни чтобы раздать щедрые порции объятий отцу и поцелуев — жениху. Пенни не возражала, а очень даже наоборот: они с Оливией и вдвоем справлялись на ура, а вот подпускать Беатрис к разделочному столу было занятием не для слабонервных — в том, что в молодом семействе Уингеров у плиты будет стоять муж, Пенелопа нисколько не сомневалась. Однако сестра делала что-то гораздо более важное, нежели помощь с готовкой — она буквально источала ту самую чудесную рождественскую радость, которой охотно пропитывались все вокруг. Оливия тоже вся светилась счастьем: младшая дочь нашла в Талботте надежную опору, а старшая наконец одумалась и вернулась в отчий дом. Семья воссоединилась, ужасы магической Британии доносились через океан лишь слабым эхом, и жить в страхе, денно и нощно содрогаясь от малейшего шороха за окном, было необязательно. Поэтому миссис Хэйвуд не отставала от Беа, упоенно мурлыкая себе под нос магловские рождественские песенки. Пенни улыбалась, шинкуя морковь брусочками. Ей было уютно и спокойно в лучах семейного очага. Странная, непонятная грусть, которая зудела и тянула в душе с первого дня после ее приезда в Америку, почти отпустила. Почти. Стук ножа о доску гипнотизировал, умиротворял. Она медленно растворялась в этом ритмичном, таком родном звуке. Сестра тихонько обняла ее за талию. — Не лезь, порежешься. — ухмыльнулась Пенелопа. Беа что-то весело говорила Талботту, ее смеющийся голос доносился до кухни через две комнаты. Пенни замерла. Ласковые руки, обхватившие ее тесным кольцом, чье-то умиротворяющее, такое дурманящее тепло, что волнами растекалось по спине, глубокое, как у спящего вулкана, дыхание у самого уха — как она вообще могла подумать, что это Беатрис? Так не обнимают родители или сестры с братьями, касания были другими — контакт совсем иного толка, слишком будоражащий, почти интимный. Она кожей чувствовала сильные гибкие кисти, узнавала их, и абсолютно точно знала, кому они принадлежат, но память подводила Пенелопу, и в ее пойманном врасплох сознании не всплывало имя или образ. Девушка никак не могла вспомнить того, кто стоял сейчас за ее спиной. Кого-то, к кому хотелось прильнуть, обхватить руками и ногами, прижаться всем телом, и вдыхать его запах глубоко, полной грудью. До боли нужного и дорогого человека, которого здесь так отчаянно не хватало для полного счастья… — Пенни, милая, передашь соус? Девушка вздрогнула. Оклик матери словно сбросил с нее цепенящие чары и Пенни резко обернулась, чтобы рассмотреть того, кто секунду назад обнимал ее с такой щемящей нежностью. За спиной никого не оказалось. Ладони на ее талии пропали, растаяли как роса под солнечными лучами, а тихая грусть заструилась под ребрами, давящим грузом оседая в обрадованном было сердце. — Что такое, дорогая? Пенни на секунду прикрыла глаза и усилием воли заставила разум вернуться в реальность. Ей показалось. Она просто все это время наблюдала за Талботтом и Беа, вот и замечталась о чем-то подобном. Надо взять себя в руки! — Все хорошо, мама. — девушка улыбалась, протягивая Оливии кастрюльку, полную тягучего соуса. Ужин звенел смехом и бокалами с горячим глинтвейном. Разговорился даже Талботт, с упоением рассказывая Оливии о том, как много редких растений он сумел вырастить в теплицах за последний год. Беатрис устроила с отцом игру в пантомимы и уже битый час демонстрировала гиппогрифа, которого Джозеф, будучи маглом, узнать никак не мог. Рождественские венки, сплетенные красными лентами, источали свежий аромат хвои, за окном падал пушистый снежок, в камине весело потрескивало рыжее пламя, а по жилам Пенни текло умиротворяющее тепло. На десерт подавали бланманже и шоколадные печенья авторства старшей дочери семейства. С тех пор, как Пенни сдружилась с Орионом, любителем всяческих прорицаний и пророчеств, девушка нахваталась у приятеля привычек и торжественно завела в доме новую традицию: теперь каждый праздник в ее фирменной выпечке прятались кусочки пергамента с предсказаниями. Печеньице хрустнуло в руках, и тоненькая полоска бумаги, скрученная в завитушку, упала на ладонь Пенни. — О-о, меня ждет «выгодное приобретение»! — засмеялась Беатрис. — Талботт, смотри как тебя обозвала моя печенька! — Ну ты хоть понимаешь, о чем твое предсказание. Что вообще значит «ваша жизнь перевернется с ног на голову»? — Это же элементарно, Уингер! Твое печенье прямо говорит тебе, что ты переедешь на другой конец Земли и будешь в буквальном смысле слова «ходить головой вниз». — В Австралию? — Сюда, в Нью Йорк, ха-ха! — А тебе что выпало, солнышко? — усмехнулся в усы Джозеф, сравнивая с женой одинаково оптимистичные напутствия маленьких записок. Пенелопа давно развернула свое предсказание, и все смотрела на него, смотрела не отрывая взгляда, так ни разу не моргнув и не шелохнувшись. Написанное вовсе не ее рукой, в отличие от остальных, это прорицание явно не было наколдовано ее собственной магией хороших пожеланий. Тесный, колкий почерк, который было бы тяжело разобрать, не будь он столь… знакомым. Каждое слово, нацарапанное на подрагивающем в ладони клочке пергамента, почти болезненно бу́хало в ее голове шепчущим баритоном: «Ты все вспомнишь задолго до следующего сочельника» Пенни трясло.

***

Кончики пальцев скользили по фарфоровой голове книззла. Вверх-вниз, вниз-вверх — легонько, аккуратно. Если не считать спокойного дыхания самого верховного мастера, звенящее урчание волшебной игрушки было единственным звуком, что раздавался в кабинете директора. Все остальное за пределами этой комнаты, весь громадный замок Хогвартс и прилегающие территории, окутала гулкая тишина. Тишина и плотное снежное покрывало. Снейп вспоминал, как заявил Пенелопе, что книззл переезжает к нему. И будто заново увидел, как после этих слов в глазах девушки затанцевали смешинки. — Бери, конечно. Только смотри, не обижай его. Фигурка отправилась в ящик, на дне которого уже лежала парочка вещиц, коим предстояло обосноваться в кабинете нового директора. — А ты никогда не думал завести настоящего домашнего питомца? Какого-нибудь зверька? Северус словно наяву услышал собственное фырканье. — Если ты не забыла, я проработал учителем семнадцать лет. И все это время имел дело с баранами, орангутанами и троллями каждый божий день. Так что нет уж, спасибо. Мне с лихвой хватило общения со "зверьками". Ее смех звенел в ушах. — Как непедагогично, профессор! — Непедагогично, мисс Хэйвуд? Не припомню, чтобы вы жаловались на мою некомпетентность, когда убеждали взять вас в помощницы. — Он насмешливо приподнял бровь. — Припоминаю, вы даже хвалили мои преподавательские навыки. Северус вспомнил как притянул ее к себе и прошептал, почти касаясь губами уголка улыбающегося рта. — Разве не я, как ты там говорила… научил тебя любить «спирали дыма, запах трав и танец искр над готовыми настойками»… Зельевар будто вновь почувствовал, как ее дыхание обжигает губы, а теплые ладони гладят лицо и плечи. — Ты научил меня любить не только зельеварение, Северус. И почему он ей тогда не ответил? Вместо этого принялся целовать: долго, напористо, смакуя вкус мелисы на кончике языка. — И с каким животным у вас ассоциировалась я, сэр? — поинтересовалась девушка, как только ласки бывшего наставника перестали затыкать ей рот. — Ученики, обладающие навыком не пропускать мимо ушей половину рецептов и понимающие с какой стороны у кинжала лезвие, а у поварешки — ручка… Хм-м. Вы были редки, словно единорог, Хэйвуд. — Такой? Серебристый Патронус весело гарцевал в лучах заходящего солнца. — Да. — его шепот защекотал ее обнаженные ключицы за секунду до того, как расстегнутая блузка соскользнула на пол, а губы отправились ниже — покрывать податливое тело жадными поцелуями. Северус медленно моргнул. Воспоминание сменилось. — Когда все это закончится мы устроим праздник. Настоящий бал, вот увидишь. Они сидели в обнимку на диванчике в ее гостиной. Пенни привычно положила голову на его плечо, а он зарылся рукой в ее волосы. Его наивная Хэйвуд. Северус с горькой усмешкой покачал головой. — Ты слишком оптимистична, Пенни. — Ну уж нет! Так и будет: Сам-Знаешь-Кто падет, мы победим, и закатим такую вечеринку, что весь замок будет ходить ходуном! Я лично займусь торжеством. Снейп не стал тогда говорить ей о том, что как бы не закончилась война, его будет ожидать как минимум суд. Мечтать, так мечтать. — Что ж, тогда за этот этап я не переживаю. У тебя талант организовывать праздники. Я помню твой первый опыт. Третий курс. Небесный бал. — Я тоже помню. Ты почти все время простоял в углу, справа. Там, где обычно находится наш, хаффлпаффский, стол. Вы с профессором Дамблдором просто держались в сторонке и смотрели на то, как все веселятся. Мне даже иногда казалось, что ты вот-вот улыбнешься. — Да вы никак следили за мной, мисс? — Разумеется. Каждый день, начиная со второго курса. Тебя это смущает? — То, что по мне вздыхала тринадцатилетка? — Вам не в чем себя упрекнуть, профессор. Сейчас мне уже далеко не тринадцать. — Прекрасные новости. Поцелуй. А потом он слегка отстранился, их взгляды встретились, и Северус на несколько долгих моментов замер, всматриваясь в пронзительную синеву, словно загипнотизированный. — Чего я не пойму, так это почему ты оформила тогда Зал в черных тонах. Я был уверен, что будет лазурный. Под оттенок утреннего неба и твоих глаз. Снейп почти видел как расцветает ее улыбка. — Голубой — всего лишь марево атмосферы вокруг нашей планеты. Я предпочитаю космос. Чернильно-черный цвет и тысячи звезд. Бесконечная, неизмеримая глубина, что-то неопознанное и всепоглощающее. Настоящее небо. — Ее пальцы легонько коснулись его век, а улыбка стала еще шире, еще теплее. — Я ведь не о своих глазах думала, когда подбирала палитру, Северус. Картинка дернулась, и зельевар погрузился в новую иллюзию. Их последний вечер. Он только что пообещал изменить ей память. И дал слово — стертое вспомнится, когда он лично снимет собственные блоки. Или же, если с ним что-то случится. Только вот прежде, чем удалять из ее головы их самые сокровенные моменты, он хотел добавить в копилку еще одно совместное воспоминание. То, которое будет особенно приятно ей вернуть. Лично, как она и просила. Пенни льнула к нему, как продрогший котенок. Доверчиво, ласково смотрела ему в глаза не отрываясь, лишь изредка моргая, смыкая золотистые ресницы. Северус бережно опустил ее на постель, лопатками на прохладные простыни. Нарочито медленно подался назад всем телом, попутно стягивая с нее белье, джинсы и смешные, в полосочку, носки. Затем привычным движением расстегнул пуговицы, и его собственная рубашка полетела прочь, вслед за ее вещами. Маленькие ступни были холодными, словно Пенни только что пробежалась по снегу. Может зря он избавился от носков? Однако, Северус уже придумал иной способ согреть ледяные ноги. Если вдуматься — гораздо более приятный. Его чуткие ладони растирали, гладили замерзшие стопы, и вскоре рукам на помощь пришло его горячее дыхание и губы, медленно скользившие по ступне вверх: от розоватых пяток до самых кончиков ногтей. Он почти инстинктивно уловил, как ее сердцебиение участилось, почувствовал, что все внимание Пенни, весь ее мир сжался до крохотного участка: влажного тепла его рта, обволакивающего миниатюрные пальчики. Он аккуратно обвел каждый кончиком языка, а потом взялся за вторую ногу, не отпуская до тех пор, пока не почувствовал, как убыстрившийся кровоток и его движения возвращают ее конечностям тепло. Тогда Северус принялся подниматься выше: нежно массировал узкие щиколотки, покрывал поцелуями бархатную кожу голеней, мягко, почти невинно касался губами круглых коленей. В какой-то момент, мужчина притянул ее на себя, скользнул плечами под самое основание ее ног. Когда его разгоряченное дыхание обожгло внутреннюю часть бедер, Пенни начала бить крупная дрожь, не имевшая с холодом ничего общего. Через секунду Хэйвуд почувствовала его прикосновение чуть ниже лобка и резко смяла руками простынь — Пенелопе чудилось, что на нее напала тропическая лихорадка, так нестерпимо жарко ей вдруг стало. Северус действовал неторопливо, медленно лаская девушку губами, легонько помогая себе кончиками пальцев. Стоило его языку обнаружить самую чувствительную точку, Пенни выгнулась дугой, не в силах сдержать судорожного вздоха. Легилимент без труда считывал ее нетерпение и подчеркнуто растягивал прелюдию, доводя Хэйвуд до изнеможения, заставляя буквально извиваться от желания в его руках. Хотелось дать ей прочувствовать каждое касание, смаковать вместе с ней каждую секунду, запомнить, как следует ее солоноватый вкус и тепло. Показать, что ее эмоции и ее удовольствие — самое важное для него сейчас. И лишь поняв, что она распалена до предела, напряжена как натянутая тетива, он резко углубил, ускорил, усилил свои движения, приводя Пенни в дикий восторг, который ярко резонировал с ощущениями самого Северуса. Еще несколько минут, и девушка забилась в конвульсиях оргазма. Как всегда — с его именем на губах. Зельевар ухмылялся улыбкой мартовского кота, одной рукой расстегивая ставшие тесными брюки, а другой поглаживая прохладную кожу ее груди. Они только начали. У Северуса и Пенни оставалось еще несколько часов, и пока их время не истекло, он собирался послушать как она еще не раз исступленно выкрикивает его имя. Вынырнуть из этого воспоминания было тяжелее всего. Cамое свежее, самое яркое. Последнее. Снейп словно наяву слышал как учащенно бьется сердце Пенелопы под его ладонями. Но, тем не менее, необходимо было осознать нереальность миража — иначе даже ледяной душ не смог бы успокоить его томление, эту изнуряющую тоску по ее близости. Северусу дорогого стоило сфокусироваться на реальности, стряхнуть с кончиков ресниц пьянящий морок. Ему пришлось остывать минут двадцать, концентрируясь на собственном учащенном дыхании. Все эти мысли, каждая совместно прожитая секунда, временно перешли в его единоличное владение. Ничего из этого Пенни не помнит. Она забыла их долгие разговоры, сплетенные пальцы, лесные прогулки и смех. Для неё словно и не существовало их поцелуев, ночей под общим одеялом и редких, почти семейных завтраков. Это бережет её чувства и его тайны. Так было нужно. Так было правильно. И все, что Северусу теперь оставалось: хранить и переживать их моменты в одиночку, вновь и вновь невольно воскрешать в памяти каждый день. И все же это было чертовски несправедливо! Слишком уж жестокая пытка — сначала прикипеть к человеку, прирасти к ней всей душой, стать зависимым от всего, что с ней связано, а потом в одночасье потерять малейшую возможность видеть ее, слышать голос, ощущать тепло объятий. И знать, что там, далеко, ей абсолютно все равно. Снейп убрал руку от фарфоровой игрушки. Еще секунда, и он бы просто сломал невинного книззла, чересчур сильно сжав фигурку кота в напряженных до предела пальцах. Тогда к многочисленным сожалениям директора прибавилось бы еще одно. Ещё немного осколков в дремучих развалинах его унылого, наполненного вечным трауром существования. И тут он понял, что с него довольно. На его веку хватило потерь. Причин для огорчений было более, чем достаточно. Неужели он свое ещё не отстрадал? Может, все, что стоило искупить, уже давно было искуплено? Полно уже оставаться в дураках, Северус. Он слишком уж часто размышлял о смерти все эти долгие годы. Не пора ли задуматься и о жизни? — Я верну тебя. Слышишь меня, Пенни? Верну! Голос казался слишком громким на фоне звенящей, всеобъемлющей тишины. Портреты почивших предшественников задергались, словно испугавшись резкого выкрика. Плевать. Неважно сколько на это уйдет времени и сил. И что нужно для этого сделать. Война закончится. И. Я. Верну. Тебя. Взгляд Снейпа моментально стал жестким и уверенным, а губы сжались в тонкую нить. Нужно положить конец всей этой заварушке и заняться самым важным: просто жить. Для себя. И для неё. — Финеас! Слизеринец перестал притворяться спящим. — Отправляйтесь на ваш второй портрет и не возвращайтесь, пока не услышите хоть что-то полезное. Будьте начеку денно и нощно. Слушайте внимательно, напрягайте ваши нарисованные уши до предела. Всякий раз, как девчонка Грейнджер будет открывать сумку, каждый раз, когда будет доставать картину. Хитрите, юлите, врите, но узнайте, где сейчас Поттер. — Слушаюсь, директор. Найджелус исчез, а профессор Северус Снейп поднялся с кресла, подошел к окну и соединил пальцы в замок за спиной. В голове вновь и вновь проносился план: найти Поттера, передать меч, разузнать все, что только можно, подготовить почву для битвы мальчишки и бывшего хозяина. Сделать все, чтобы как можно скорее покончить с тиранией Волдеморта и наконец обрести полноценную жизнь, долгожданное спокойствие и свою невозможную Хэйвуд. Верховный мастер устремил взгляд куда-то далеко за горизонт, словно силясь разглядеть там Пенни, что была сейчас за сотни и тысячи миль отсюда. На какое-то мгновение зельевару показалось, что он все-таки её увидел. В закатном мареве за стеклом кружили в белом танце снежинки. Наступало Рождество.