Мой свой

      Я застываю в прихожей возле зеркала, судорожно рассматривая едва заметное пятнышко на бежевой толстовке, тереблю ткань, пытаясь его стереть, но делаю только хуже. В голове проносится мат, но в реальности только тяжело вздыхаю и оставляю в покое злополучную одежду.       Ты провожаешь меня поцелуем в лоб и шепчешь, что скоро приедешь. Вцепляюсь в твою рубашку пальцами, вжимаюсь всем телом и слушаю твое дыхание. Оно сбито и неравномерно. Ты волнуешься, наверное, ещё больше, чем я, как бы ты не пытался это скрыть. Хочу что-то сказать, но губы не слушаются.       — Все будет хорошо, — шепчешь мне на ухо. Но в твоём голосе столько напускной жизнерадостности, что мы оба чувствуем воркочущую неуверенность.       Мне откровенно страшно. Страшно до кончиков пальцев, до колющего мороза по телу и дрожащих губ. Я боюсь. Себя, тебя, горячо любящих нас фанатов и так же сильно ненавидящих хейтеров. Кажется, что если расскажем всем «о нас», то это «мы» рассыпится под грузом чужых мнений. Но я убеждаю себя, что готова. Хочу открыть этот секрет. Наверное.       — Я люблю тебя, ты знаешь? — отвечаю на вопрос в твоих глазах.       Утыкаешься носом в мои волосы и ловишь секунды умиротворения. Сейчас мы оба выкидываем из головы ненужную утреннюю ссору. Злишься, ревнуешь меня к танцу с Жуком, хотя прекрасно знаешь, что с недавних пор моя семья — это ты и Веня. Знаешь, что я в тебе задыхаюсь. Знаешь, что ты — «мой свой». Но все равно ревнуешь. Глупый мой.       Идиллию разрушает возникший на пороге Паша, скептически посматривающий на наши объятия:       — Эй, голубки, успеете ещё перед эфиром наобниматься, — он хмурится и смеётся одновременно.       В его взгляде я тоже замечаю волнение — будто отражает наши с Даном глаза.       Я только смущаюсь, поглядывая на него краем глаза, и ещё сильнее прижимаюсь к своему мужчине. Чувствую, как ты ведешь тыльной стороной ладони по моему лицо и ищу защиты от этого дня в тепле твоих рук.       — Ти-и-ина, — тянет Паша с укором, надеясь на мою уснувшую совесть. А потом разворачивается и покидает дом.       Дан морщится, поглядывая на Орлова, но все же выпускает меня из объятий и вторит на прощание:       — Я скоро буду, не успеешь и соскучиться.       Запахиваешь на мне пальто и подталкиваешь к выходу. Выскакиваю из дому и несусь к машине. Чувствую твой взгляд, прожигающий мне спину, но не разрешаю себе повернуться.       Орлов оказывается сегодня на редкость тихим и задумчивым попутчиком: смотрит все время в окно и только раз или два уточняет у меня детали номера.       На удивление прибываем во время, избежав гнева Завадюка и его причитания о нашей безответственности. Шумящий и волнующийся павильон захватывает и кружит меня так быстро, что я не успеваю осознать, как проходит несколько часов. Успеваю обсудить все пожелания для выступления с режиссерами и звукачами, успокоить Юлю, пообщаться с Олей, примерить платье, разговорить Пашу.       Ты появляешься в этом хаосе совершенно неожиданно. Закрываешь мне глаза ладонями, ожидая ответа в этой угадайке. А я знаю, что это ты, ещё за секунды до твоего появления. В дыхании за спиной, в мозолях на пальцах от гитары на моем лице.       Разворачиваюсь в твоих руках и повисаю на твоих плечах.       — Я рада, что ты пришел, — ненужные слова. Ты все это видишь итак в моих глазах. Мы стоим так пару секунд, скрываясь в темном углу коридора.       — Мне нужно идти, у меня репетиция с Индирой, — ты отпускаешь меня и, оставив поцелуй сначала на кончике носа, а потом на губах, оставляешь в одиночестве. Улыбаюсь. Чувствую себя катастрофически счастливой. И понимаю, что это состояние за последние месяцы вошло уже в привычку.       Буря приходит неожиданно. Фотограф приводит Сашу Попова — и мы смеемся, вспоминая былые времена прошлого сезона «Танцев». Ты заходишь в Gold room именно в эту секунду, запечатлевая вместе с фотоаппаратом наши с Сашей довольные лица. Замечаю краем глаза, как Орлов смотрит с плохим предчувствием во взгляде мне за спину и поворачиваюсь, узнать в чем причины. Наверное, именно в этот момент чувствую вкус горечи на языке. Когда вижу твое искаженное лицо. Ты злишься. Ты преодолеваешь расстояние между нами в два шага, хватаешь меня за запястье, больно стискивая косточки, и выводишь из комнаты.       — Дан, мне больно, пожалуйста, — мои слова звучат жалко и разбиваются о твою яростную ревность. Но все же отпускаешь мою руку, взамен прижимая к стенке. Не выбраться и не сбежать.       — Дан, пожалуйста, успокойся. Давай поговорим, — неуверенно бормочу, пытаясь отыскать в твоём взгляде хоть каплю разумности. И проваливаюсь. Не нахожу в твоём взгляде ничего от того Дана. Моего Дана, который дышал мне в ухо сегодня утром, целовал в коридоре двенадцатого павильона и говорил, что любит.       — Почему. Ты. Фотографируешься. С. Ним? –пороговариваешь отрывисто, выдыхая после каждого слова.       — Ростик привел Попова, попросил сделать пару кадров. Ты ведь сам все видел.       — Вот именно, я видел. И, к сожалению, больше чем надо, — проговарваешь сквозь сжатые зубы и бьешь кулаком об стенку в нескольких сантиметрах от меня. Вздрагиваю, но даже не пытаюсь отстраниться.       — Что ты видел? Как два человека фотографируются? О, да, это же предательство и измена, — не выдерживаю и под конец повышаю голос.       — Он. Тебя. Трогал. — рассматриваю остро выделяющиеся скулы на твоём лице, сжатые в тонкую линию губы и не знаю, что возразить. Как объяснить этому невероятному человеку, что я никогда его не предам, что для меня важные только ЕГО касания, а не все остальных. Но из всех возможных вариантов в эту минуту я выбираю неправильную тактику:       — Но я ведь ничего тебе не говорю, когда ты обнимаешься с Индирой, со своими фанатками, с… — резко осекаюсь, видя болезненное, непонятное мне разочарование в твоих глазах.       — Раз для тебя это равноценно, то пусть Саша тебя сегодня и встречает во время твоего номера.       Не успеваю ничего возразить, как ты разворачиваешься и оставляешь меня одну.       Вслушываюсь в удаляющиеся шаги и пытаюсь не расплакаться, глупо надеясь на то, что ты сейчас вернешься и скажешь, какой ты дурак и что всегда мне веришь. Но ты уходишь только дальше, совсем пропадая из поля любого органа чувств моего тела.       Смаргиваю непрошенную влагу на глазах и прокручиваю несколько раз в голове слова песен. Истерика в глубине меня прячет свои щупальца, собираясь где-то в солнечном сплетении. Забивает мне дыхание, но не мешает растянуть губы в фальшивой улыбке.       Паша встречает хмурым взглядом, но даже не пытается ничего спрашивать. Мой понимающий и знающий все духовный брат. Только через полчаса, после уведомления в телефоне, напряжённо проговаривает:       — Балан уехал из павильона.       Судорожно кусаю губы, встряхиваю головой, но не прекращаю шаг. Я до последнего жду, что ты появишься на съёмочной площадке, не обращая внимания на саркастические и возмущенные комментарии Завадюка о задержке графика из-за нас с Даном.       Но ты так и не появляешься. Все одолженные минуты на ожидания уже просрочены — и я поддаюсь крику «Камера. Мотор», начиная исполнять «Выше облаков». Во мне что-то ломается с громким треском в голове в тот момент, когда я наконец-то выхожу на ступеньки. Я жду. Жду. Жду, что ты прийдешь. А ты… За десятки дорог отсюда катаешься по улицам вечернего Киева.       «Мой свой». Мой свой, который не пришел. Оставил. Оставил одну разбираться с ожиданиями фанатов, злым из-за сорванных рейтингов Владимиром и собственными растоптаными ожиданиями. Мой свой, которому я готова простить все.       Мое выступление заканчивается, а я все так и сижу на ступеньках облокотившись о стенку и уткнувшись лицом в коленки.       — Ты сможешь провести эфир? — спрашивает взволнованный моим состоянием Паша.       — Я в норме, — вру без зазрения совести, зная, что ни Орлов, ни я в эти слова не верим.       Провожу эфир на автомате, провожая тебя взглядами на экране. Не смею даже пытаться подойти, видя в твоих глазах все того же чужого Дана, обвиняющего меня во всех грехах. Грустно отмечаю в голове второе место Юли и фарс с кубками. Лучше бы дали проиграть красиво. Но я только киваю Юле, надеясь, что она прочувствует, что для нас всех — победительница именно она.       Афтерпати проходит также мимо. Возвращаюсь в гримёрку и даже не нахожу в себе силы включить чертов свет. День, который должен был стать праздником всех фанатов, оказался выматывающим и больно бьющим по ребрам изнутри.       Забиваю на переодевание, накидывая на платье пальто, меняя по-быстрому неудобные каблуки на уги и сгребая вещи в сумку. Орлов ждёт меня на улице в машине, но я так не хочу сейчас никого видеть, что позволяю себе ещё раз побродить по знакомому до чёртиков павильону. Ноги сами выносят на злополучную лестницу, где так и не была поставлена красивая точка в нашумевшей истории.       Замираю, прислушиваясь к тишине, растворяясь в молчании. Помню, как ты учил меня этому искусству летними вечерами у костра.       — Ты «моя своя», — вздрагиваю от твоего голоса за спиной. Буравлю взглядом стенку напротив на верху лестницы, не поворачиваюсь. Боюсь увидеть в твоих глазах ту ярость и злость на меня — лавина, с которой я не могу справиться.       Ты неуверенно касаешься моего плеча ладонью, проводишь ребром по шее, оглаживая родинку, добираешься кончиками пальцев до губ, застывая в этих ласках.       — Я дурак, — хрипло и виновато шепчешь ты.       Не выдерживаю и все же медленно поворачиваюсь. Сейчас мы оказываемся на одном уровне за счёт пары ступенек под ногами.       — Почему ты вернулся?       — Увидел твою историю в инстаграме и понял, что натворил, — ты смотришь на меня, как побитый котенок, от чего мне все сложнее обижаться на тебя. Но горький осадок на языке все ещё чувствуется, а в солнечном сплетении ворочается истерика.       — И я должна тебя простить? — выталкиваю спокойным голосом из последних сил фразу, пытаясь договориться с глупыми чувствами и мозгом. Предатели. Вдыхаю-выдыхаю, но договориться с истерикой не выходит. Резко отворачиваюсь от тебя и опускаю голову, чтобы скрыть слезы.       — Тань, ты меня простишь? Хочешь хоть сейчас опубликуем в Инстаграме наше фото с признанием? Или хочешь сходим на интервью к Демину или Осадчей? Или попросим перезаписать финал «Танцев» с правильным вариантом твоего номера? — ты неуверенно обхватываешь меня за плечи, прижимаясь щекой коже. Шепчешь невразумительный бред, в котором я растворяюсь. Или это просто действие твоего голос а на меня.       — Дурак… — всхлипываю я: — какой же ты дурак.       — Прости меня, родная, — ты вновь разворачиваешь меня к себе и прикасаешься губами к мокрой щеке. Сцеловываешь не прекращающиеся слезы, гладишь подушечкой пальцев развод от несмытой туши, — прости. Ты повторяешь так ещё с десяток раз, то извиняясь, то проговаривая, как меня любишь, сбиваясь с румынского на русский, с русского — на украинский. И по кругу.       Когда истерика начинает утехать, я прижимаюсь лицом к твоей рубашке, вдыхая запах мужского парфюма.       — Забери меня отсюда…пожалуйста, — единственное, на что меня хватает.       Ты подхватываешь меня и кинутую у подножия лестницы сумку на руки. И так мы покидаем павильон. Отпускаешь меня только на секунду, чтобы обойти машину и сесть в водительское кресло. Тут же гладя меня по коленке, едва усаживаясь в авто.       Мы едем молча. Я даже не протестую против того, что ты давишь на газ со всей сил, разрезая пространство ночного Киева. Лежу головой на твоём плече, убаюканная скоростью, нервами и тобой.       Ты останавливаешь машину посреди проспекта, тихо чертыхаясь сквозь зубы.       — Колесо лопнуло. Сейчас поменяю и доедем домой, — оправдываешься, встревоженно глядя на меня.       Пытаешься встать, но я судорожно сжимаю твое пальто рукой и мотаю головой.       — Не надо, потом. Не уходи, — голос слушается плохо, сознание путается. Мороз бежит по коже — от кончиков пальцев до головы. На грани сознание дребежит единственная мысль «Мой свой», повторяясь уже в миллионый раз, как заевшая пластинка. Буквы меняются местами, но смысл остаётся.       Чувствую твои ледяные пальцы на моем лбу. Они обжигают холодом. Касаешься в том же месте губами, не прерывая мучительного контраста.       — Моя хорошая, до чего я тебя довел, — сквозь вату доносится едва слышимо. Но у меня нет даже сил ответить тебе что-либо. На губах застывает недоговоренное «мой…». И последнее, что я чувствую перед тем, как утонуть в своем сне, как машина срывается с места, а ты оставляешь лёгкий поцелуй на моем виске. Мой свой.