Ритуал любви

Разве ты выбираешь, кого любить,

как будто любовь – это не молния, которая внезапно поражает тебя,

пригвождает к земле посреди двора.

***

Дождь начался всего лишь через несколько минут после ухода Эрена. Медленные, тяжёлые удары капель почти сразу же превратились в стену воды за окном; в волны, накрывшие мир. Она слышала, как дождь бьёт в окна и крышу, а ветер разносит капли, как корабли, уходящие в море. «Если бы наш корабль был быстрее», подумала Микаса, поглаживая письмо Армина, «это бы хоть как-нибудь помогло?» От ветра стекло тряслось и стучало о железные рамы, и Микаса понимала, что нет, не помогло бы. Они и так догнали Эрена; если бы были быстрее, всё, что изменилось бы — они бы дольше смотрели на его марш смерти. Микаса шмыгнула носом, утёрлась рукавом и попробовала сосредоточиться на чём-нибудь ещё. На шуме дождя, даже если она никогда не любила грозы. Армин когда-то говорил, что ливни его умиротворяют и расслабляют, но её — заставляли только задыхаться. В детстве она боялась грома, и даже сейчас ей было трудно уснуть, когда небо разрывало раскатами. На треске огня, и вот камины она любила, как эдакое естественное чувство домашнего уюта. В тепле она думала о том, как было бы неплохо готовить с папой или друзьями на открытом костре. Огонь пылал золотом, отгоняя холод дождя, и громко щёлкал. Но питался он деревом, что в камин подбросил Эрен, и от мыслей об этом просыпалась лишняя нервозность. Она крепче зажмурилась. Эрен ведь разводил ей огонь ещё в первую ночь, как они встретились. Она стояла в центре комнаты, полной трупов, и Эрен своим резким, чуть прерывистым от дыхания голосом спрашивал, как она. Она, дыша намного легче, но разговаривая гораздо хуже после шока, только на холод пожаловалась. — Ну, да, — кивнул тогда он. — Ты же совсем босая, даже без носков. Тот огонь был… из пары дров, найденных в давно потухшем дымоходе охотничьей хижины. В тот день моросил суточный дождь, поэтому снаружи всё было слишком мокрым, чтобы набрать хворост на улице. Из хижины он стащил и кремень с железкой, потом развёл широкий костёр и… много разговаривал. Она точно помнила, как слушала его, хоть и не сказала бы уже, что именно. Но звук его голоса был мягким и утешающим, пока она смотрела в огонь и думала, что здесь очень-очень холодно. Она не задумывалась об этом… да никогда, наверное. Её самая яркая память — как от одного удара упал папа; как мама кричала ей бежать, и всё оборвалось на полуслове, едва её ударили топором по шее, и когда маму развернуло от импульса, кровь закружилась, как подол юбки; и как пристально смотрел Эрен, когда укутывал её шарфом, а потом его горячие пальцы ласкали её запястье через рукав тонкого платьица. И конечно, как рукоять ножа легла в её кулаках. Она помнила, как вскрикнула, ломая ногой половицу, как легко было пронзить сердце мужчины со спины. Пришлось немного подпрыгнуть, чтобы достать — она была такой маленькой, но била ножом уже настолько же умело, как и плела веночки из ромашек. Микаса перекатилась на бок. Ирония, но это потребовало больше усилий, чем первое убийство. Она позволила руке с письмом Армина шлёпнуться на одеяле, и бумага развернулась, как распустившийся цветок. Она перечитала ещё раз, и задержалась на последних абзацах. «Буду рад встретить тебя у Браусов», «Жан и Конни просто тебя обожают», «в любое время дня и ночи», «надеюсь, мы скоро увидимся». Одно предложение отдельно цеплялось за её взгляд — «Габи сказала, что хотела бы лично поблагодарить за всё, что ты для неё делала». Чернила в этом месте были чуть смазаны, а слова — переписаны с чуть большим нажатием, будто Армин на середине тормозил, глубоко вздыхал, и снова продолжал писать. Габи, такая малышка; в свои двенадцать казалась ещё меньше, чем Микаса была в девять. Без каких-то волшебных способностей, у неё были только сияющие карие глаза и крошечные мозолистые ручки, крепко держащие слишком большую для неё винтовку. И она смогла отстрелить Эрену голову. Как они поняли, от окончательной смерти в тот момент его спасла чистая удача (Микаса тогда испытала огромное облегчение; сейчас же…) — голова попала в руки Зику до того, как мозг умер, и этой доли секунды хватило, чтобы одна решительная воля подчинила себе силы Прародителя. Микаса снова шмыгнула носом и закусила щеку изнутри. По коже и до самых костей отдавались фантомные вибрации от воспоминаний о рухнувших Стенах, выпустивших колоссов на волю. Он, наверное, так сильно этого хотел. «Но я ведь пыталась его остановить», напомнила она самой себе. «Я сделала всё, что могла». И сделала недостаточно. Если бы она с самого начала всё поняла правильно, если бы позволила всем погнаться за Эреном так быстро, как было необходимо… если бы не была такой наивной, такой трогательно привязанной, тогда Габи, возможно, не пришлось бы хранить для неё благодарность, как будто Микаса — ребёнок, которого после неудачи надо погладить по голове и сказать «не расстраивайся». Возможно, родители Габи были бы живы; как и сотни, тысячи, миллионы детей не оказались бы затоптаны. Сколько из них перед этим увидели, как умирают их семьи — так же, как видела она? Микаса вздрогнула, хотя холодно уже не было. Если бы она старалась больше — не оказалась бы настолько бесполезной прямо сейчас; слишком хрупкой, чтобы даже двигаться лишний раз; стоящей такого количества ухода и присмотра. Интересно, просили ли они в принципе забрать её с собой. Ну… конечно, да. Микаса думала, что просили — Армин, Жан и Конни хотели бы, чтобы она была в безопасности, и хотели бы, чтобы она оставалась рядом с ними. Да и Армин ей бы не соврал. Даже если врать он умел — ей он бы врать не стал. Но даже так не получалось отделаться от чувства… Микаса прижалась лицом к подушке, пытаясь выровнять дыхание. От сдерживаемых слёз её грудь словно жгло горячим ветром — она ненавидела плакать; ненавидела, что Эрен наверняка слышал её плач через открытую дверь между их комнатами; ненавидела, что не знала наверняка, придёт он или нет. Она ненавидела, что была не до конца уверена в своём нежелании его здесь видеть. «Тупица ты, тупая-тупая-тупая девчонка», прошипел внутренний голос. Перед глазами вспыхнула память о его улыбке, яркой и искренней — как он был рад, что она ослабла и с ней будет меньше проблем. «Хотя разве это не значит, что со мной в любом случае будут проблемы», подумала она, поджав губы. Её силы могли на что-то повлиять, но бой уже закончился, и Эрену она, как солдат, больше была не нужна — а может, никогда и не нужна была. Да и какая польза от её сил будет сейчас? Даже если бы она нашла причины браться за меч, что она сделает, кроме как убьёт несколько из немногих, оставшихся в живых, драгоценных людей? Микаса перевернулась на другой бок. Прошлой ночью она так плохо спала — каждый час её дёргало от тошноты, ощущения стекающего пота и подкатывающих рыданий, и ни в одном из снов она не могла уйти от ужасов, которые видела в Дрожи Земли. Сейчас она хотя бы пыталась (вроде как), но сильно устала, и сон медленно, но настойчиво захватывал её сознание, удерживая на одном этом месте на этой перине. Она не хотела снова видеть сны. Она не хотела ни думать, ни воображать что-то другое, ни обсуждать — даже с Эреном, не говоря уже о ком-либо из незнакомцев в этом замке. Она хотела… к Армину. Хотела, чтобы он был здесь. От внезапного волнения она снова попыталась перевернуться — и пришлось прикусить язык, чтобы не завопить. Перед глазами поплыло, в голове всё завопило, когда она случайно не так подвинула раненую ногу. Микаса судорожно выдохнула и с минуту лежала, совсем не шевелясь, пока боль не перестала пронизывать икру. Едва всё утихло, Микаса медленно поднялась и осторожно повернулась, пока ноги не повисли над полом. От холода пальцы поджались до самых стоп, хотя в комнате не было холодно, да и не морозило её. Эрен развёл хороший огонь. Дрожа, она накинула халат — не помогло. Микаса всегда мёрзла, и всегда предпочитала в первую очередь утеплять ноги. Как мама говорила: главное — держать в тепле голову и пальцы на ногах. Микаса ещё не спешила тянуться за шарфом (тот так и лежал от первого дня нетронутым на тумбочке), но… по крайней мере, носки можно было бы себе достать. Она даже не знала, были ли здесь носки в каком-нибудь ящике, но проснулась внезапная решимость встать и проверить — самостоятельно. Потому что она была способна это сделать. Едва здоровая нога скользнула по полу, раздался тройной негромкий стук в дверь. Микаса тупо моргнула, её взгляд устремился вверх. Медсёстры ни разу не стучали, когда приходили, и она точно знала, что Эрен стучать не будет. В голову не приходило, кто ещё мог её навещать, но и выгонять кого-либо язык не поворачивался. — М-м, войдите? Едва открылись двери, она распахнула глаза при виде Хистории. — Микаса! — тут же воскликнула юная королева, где-то между восторгом и облегчением. По привычке Микаса поднялась на ноги, морщась от боли, но она не успела и шага сделать, как Хистория почти что бегом пересекла полкомнаты. Её пошатнуло от шока — у Хистории не было живота. Он был не такой уж плоский под бледно-зелёным платьем, но на стройной девушке вроде Хистории было легко заметить разницу между семимесячной беременностью и парой дней после родов. Стало трудно вдохнуть от внезапного испуга за подругу, но не успела она дать этой мысли пойти дальше, как Хистория практически влетела в неё, как в стену, и сияла слишком уж счастливо для любых настолько плохих новостей. — Ты правда здесь! — сказала она, почти что хихикая. — Да, здравствуй, — тихо ответила Микаса и обняла её. — Привет. Что ты здесь делаешь? — Это я-то? Замок, если так подумать, мой, — пошутила Хистория и отстранилась. Её широкая улыбка была настолько милой и искренней, что впору было заразиться. Сдвинув руки со спины Микасы на её локти, Хистория подтолкнула их плюхнуться на кровать. Хистория едва ли была крупнее Габи, и уже давно не являлась солдатом, но Микаса легко пошла за её хваткой. А присмотревшись, она наконец-то заметила, что пусть подруга и выглядела более-менее нормально, но с лица не сошла неестественная бледность, и фиолетовые синяки под глазами ещё не пропали. — Ты… родила, смотрю? Хистория бешено покивала. — Да! — просияла она. — Да, она сейчас осталась с отцом… — Она? — Да-да-да, моя маленькая девочка! — почти что провизжала она. — О, Микаса, ты бы видела, она такая прекрасная… — Какая ещё она могла быть, — ответила Микаса. Она будто плыла в невесомости, глядя на эту сцену со стороны — настолько всё казалось нереальным. Она хотела к Армину, но компания Хистории тоже более чем подходила. Армин как-то думал, что из-за военного переворота Эрена ей могут навредить, и сейчас невозможно было не почувствовать облегчения при виде здоровой и невредимой подруги. И она родила ребёнка — настолько чистый момент доброго счастья и радости, что Микасу будто выдернуло из реальности (того, что от реальности осталось) и перенесло в конфетно-волшебную вселенную. Микаса вцепилась в этот момент с такой яростью, которой могла бы сама испугаться. — Это же твоя дочка. — Ну-ну, она вполне похожа на папу, если так подумать… ты же помнишь Уилла? — Да, конечно. Враньё. Она встречала Вильгельма раз или два на ферме Хистории, но не могла вспомнить, как он выглядел. Господи, ребёнок — её подруга родила ребёнка. Для Микасы не было секретом, как сильно Хистория хотела собственную семью, и она всегда хорошо ладила с детьми. Для неё много значил приют и возможность дать обездоленным детям хотя бы часть того, в чём ей самой было отказано — и теперь у неё была собственная дочка. Наверное, став матерью, которой у неё никогда не было, получив долгожданную полноценную семью, она в итоге сможет преодолеть эту травму детства. — У неё плоский подбородок, такой умилительный! И я думаю, у неё его нос — хотя, она ещё такая маленькая, что сложно говорить наверняка. Но она родилась большой такой девочкой, так что мы думаем, что она вырастет высокой, как он. И у неё такие белые волосики (тут уже не знаю, от кого из нас), и светлые-светлые глазки! Правда, не знаю, они могут потом потемнеть. Но реснички у неё мои! — захихикала Хистория. На выдохе она заправила волосы за ухо — она была скорее золотой блондинкой, чем бело-соломенной, но Микаса уже могла себе представить светловолосую девочку с плоским подбородком, на которую Хистория будет всю жизнь смотреть и вот так же сиять от радости. И всё же, полностью забыть о волнении не получалось. Хистория должна была родить своего ребёнка (милую доченьку) только через два месяца. Микаса вполне могла представить, что последние события спровоцировали ранние роды. То, что она родилась большой, несомненно, хороший знак, но у недоношенного ребёнка могли появиться проблемы с правильным дыханием и балансом температуры тела, и многие-многие другие последствия, одно неприятнее другого. — Но она здорова? — О, поверь, здоровее некуда. Когда пора кормить — она орёт так, что я просыпаюсь в любое время ночи. — Это хорошо. Я правда рада… то есть, не тому, что она тебя будит. — Я тебя поняла, — проворковала Хистория. — А как ты, Мика? Я понятия не имела, что тебя привезут сюда. Если бы мне сказали сразу, я бы ещё раньше навестила… — Хорошо, что не сказали, — перебила она. — Сколько дней назад ты родила, три? — Пять, и со мной всё отлично. Правда, живот болит, сиськи ноют и из меня ещё кровь течёт, но ничего особо жуткого. С другой стороны, моя принцесса действительно бывает слишком нетерпеливой — и пока ты не начала трястись, всё хорошо. Вильгельм тоже меня замучил своими «ты в порядке?» и «всё хорошо?». Она снова тяжело вздохнула, и Микаса окинула её внимательным взглядом — Хистория старалась ёрзать на кровати как можно меньше, под платьем заметно набухла грудь, плечи были напряжены. По одному её не шибко здоровому виду хотелось как-то это состояние облегчить. Но Хистория тоже вцепилась в неё своими голубыми глазами, и нахмурила брови в нежной заботе. — Микаса, ты сама как себя чувствуешь? — спросила она с ноткой волнения, присущей молодой матери. — Тебя же серьёзно не ранили? Она отвернулась. — За меня не волнуйся, — как же она ненавидела, когда её начинали сюсюкать, как слабого ребёнка. Особенно, если это делала Хистория, которая натурально родила требующего ухода, недоношенного младенца. — Это просто порванная мышца, рано или поздно заживёт. Ты больше про дочку расскажи, мне правда интересно. Хистория чуть снисходительно улыбнулась. — Ну, мы… завтра будут крестины. Я рожала не в замке, и по этому поводу в церкви шума ещё больше, чем у нас на ферме. Они даже послали священника, чтобы он лично на меня неодобрительно посмотрел. Ну, знаешь, приказывать мне у них нет полномочий, но я всё равно согласилась. Хочу, чтобы её окрестили, как настоящую принцессу. Назову её в честь моей Имир. Сердце Микасы словно начало оттаивать. — Имир — прекрасное имя. Ей бы очень понравилось. — О да, она бы явно оценила, — улыбка Хистории стала торжественной, её глаза скользнули по полу. — Она научила меня жить с гордостью, быть сильной и смелой. Она была моей большой… нет, единственной любовью. И я хочу, чтобы моя дочка выросла такой же. — Я уверена, ты будешь замечательной матерью. — По крайней мере, попытаюсь, — пожала плечами она. — Я ещё плохо понимаю, что делать, но сомневаюсь, что все родители сразу во всём разбирались. И всё равно, по каким причинам она появилась на свет, я люблю её, и всегда буду любить. Я буду растить её правильно, — переведя взгляд на Микасу, она просияла. — А ты будешь ей замечательной тётей! Жду не дождусь, когда вы познакомитесь! На глазах Микасы выступили слёзы. Сердце сжалось, наверное, впервые по хорошему поводу — ещё не совсем счастье, но сладость момента настолько захватила, что она на секунду вспомнила, что в мире осталось что-то прекрасное. Любой позитив осел кирпичами в желудке — она не могла отделаться от чувства, что ей последней нужно было чему угодно радоваться. Как она могла искать радость в рождении здоровой дочери своей подруги, если по её собственной вине миллионы новорожденных, едва сидячих, ещё не научившихся ходить чьих-то дочерей и сыновей… Нет, нельзя было допускать эти мысли и омрачать радость Хистории этой скорбью. Но её разуму нужно было зацепиться за какой-нибудь повод считать себя виноватой. — А… — выдохнула она, и гораздо меньшая, но намного более личная волна разочарования накатила на душу. — Хистория, я же подарок готовила. — Правда? — Да, одеяло… вышивала, — запинаясь, сказала Микаса. Малышка родилась на два месяца раньше срока, а у Микасы даже одеяла под рукой не было. Если что-то раннему ребёнку и было нужно — так это одеяло. — Я тогда только начинала, но у меня уже всё было намечено. Я хотела вышить ей лёгенькие цветы. Ну знаешь, одуванчики, нарциссы. Ландыши. Хистория всхлипнула. — О, Господи, Микаса, не нужно… — Нет, я правда хотела! — возразила она. — Ты так сильно её ждала, и никого из нас не было рядом… Пальцы сжались сами собой. Интересно, что сейчас с этим одеялом — она оставила его в Тросте, в квартире, которая после смерти Саши казалась слишком пустой. Она в последние разы работала над ним только короткими сессиями, не больше десяти минут, а потом её тянуло встать и подвигаться — ну не получалось там заниматься чем-то настолько личным, как вышивка. Большинству из того, что она умела, её научила мама — и Микаса тут же переключилась на мысли о другом материнстве. — Может, и к лучшему, что я толком ничего там не закончила. Я дошила только остролист, потому что, мы же думали, что ты в декабре родишь… — она вздохнула на полуслове. — Я начну заново и сделаю вместо остролиста гвоздики. Или космею. Гвоздики обычно на кладбища носят, а не новорожденным дарят, — когда улыбка Хистории слишком заметно дрогнула, Микасе стало немного не по себе. — Что-то не так? Хистория больше не улыбалась. Она превратилась в истинную королеву стен — тех самых, которые ожили и ушли, чтобы сравнять с землёй весь остальной мир, оставив их остров беззащитным, но без единого внешнего врага — когда выпрямила осанку и, прикрыв глаза, глубоко вдохнула. — Срок родов никто не назначал на декабрь. Микаса непонимающе моргнула. В сердце проник осколок льда, но она пока что не понимала причину тревоги. — Разве нет? Так… значит, это хорошо? Ты просто перепутала? Неизвестно, как можно было прогадать со сроками собственных родов на два месяца, но по крайней мере, за ребёнка можно было не переживать. Значит, она не настолько недоношенная, и намного здоровее, чем Микаса могла переживать. Однако, Хистория всё ещё выглядела предельно серьёзной. Собирающейся с силами, как будто сейчас она должна была сказать очень плохие вещи, которые хотела бы держать в тайне. Микаса подумала, что, наверное, не хочет эту тайну слышать, но лёд уже начал расти из осколка и прорываться через рёбра. — Хистория. — Я забеременела в феврале. Почти сразу, как вы уехали в Марли на слушание. Я соврала о сроках, чтобы военная полиция ничего не заподозрила. Я просто пыталась выиграть как можно больше времени, чтобы Зик и Эрен успели пересечься… — говорила она, а Микаса не хотела слышать ни единого слова, она не хотела это слушать; она хотела только побыть наедине с подругой, которая только что родила милого, беспомощного младенца, потому что ей хотелось построить свой дом и семью, но Хистория закончила предложение: — …И Эрен успел бы начать Дрожь Земли. Микаса, сама того не желая, выдернула руки из хватки Хистории — та, впрочем, легко отпустила и сложила ладони у живота. Там, где шесть дней назад ещё был ребёнок. «Всё равно, по каким причинам она появилась на свет», сказала она. Микаса не придала этому значения — она просто решила, что Хистория говорила о замужестве и процессе зачатия, которые проходили без особого удовольствия и, скорее, как рутинная работа. Но не для… она бы никогда не подумала… Огонь, всё ещё потрескивающий за железной дверцей камина, потерял всякое тепло. Микаса ужасно замёрзла от босых ног до кончиков волос и если бы не пульс, отзывающийся в груди, в висках, в запястьях, в не закрывшихся ранах — она бы саму себя статуей назвала, настолько была неподвижной. Хотелось, чтобы всё перестало болеть. Хотелось вернуться на полторы минуты назад, когда она не знала об этой лжи Хистории. Хотелось… чтобы здесь был хотя бы один человек, которого она знала и который не был бы причастен к кошмару, который она пережила, или к боли, которую испытывала. Хистория стиснула зубы. — Я не буду оправдываться. Я забеременела, только чтобы меня не заставили становиться следующим Звероподобным титаном — но я знала, что делаю и с чем меня это оставит, — она осторожно закинула ногу на кровать. — Я всё равно на это пошла. Вот такая у маленькой Имир паскудная мать. Но я постараюсь сделать всё правильно. И… Микаса, прости за всё, через что ты прошла. Я правда не думала… нет, я должна была догадаться, что ты не согласишься с этим планом и зайдёшь куда угодно, чтобы всё это остановить; но даже в этом случае я не могла себе представить, что Эрен ранит тебя. Микаса вздрогнула, по горлу прокатился неприятный спазм. Ей хотелось бы сказать «я тоже представить не могла», и она правда собиралась, но внезапно шрам на щеке показался таким же новым и свежим, как и рана на ноге. Наверное, Микаса никогда по-настоящему не знала, на что Эрен способен на самом деле. — Но всё же… будет хорошо, верно? — неловко спросила Хистория. — Всё у нас успокоится. Жизнь продолжится. Надо только подождать, пока осядет пыль… согласна? Микаса честно попыталась представить, как всё снова стало хорошо. Когда осядет пыль… нет, всё, что приходило в голову — воспоминания о пыли, которую подняли колоссы, когда маршировали по Марли. Это не было похоже на боль, которую она переживала, когда убили родителей, или тётю Карлу, или в те ужасные часы в Тросте, когда она считала, что Эрена тоже. Это даже болью назвать не получалось — это были настолько глубокие и всепоглощающие сожаления и скорбь, что Микаса не могла рассмотреть даже самый паршивый якорь, за который можно было зацепиться и прийти немного в себя. Армин уехал. Эрен — ещё хуже. А что делать с самой собой — неясно. Саша умерла. Девочка, которая в неё стреляла, стараниями Эрена сама стала сиротой. Всё, что осталось от Армина — письмо, больше похожее на прощальное. Микаса не могла толком несколько шагов сделать самостоятельно (как же жалко для девушки, когда-то стоившей целого полка солдат), и Эрен этому откровенно радовался. Хистория родила ребёнка, чтобы Эрен смог уничтожить внешний мир. На глаза навернулись слёзы, но Микаса закусила губу, не желая плакать перед Хисторией. Она сделала несколько рваных вдохов. — Ты хочешь космею или гвоздики? — Что? — На одеяле, — вдыхать носом, выдыхать ртом, и желательно медленно. Она дышала слишком быстро, надо было успокоиться. — Они для детей, родившихся в октябре. Какие мне вышить? Надо было чем-то заняться — чем угодно. Хистория пусть и не станет той подругой, на которую Микаса слепо надеялась несколько минут назад, но её ребёнок, здоровый и выношенный до своего срока, в этом виноват не был. И, наверное, ей будет полезно заняться вышивкой — всяко лучше, чем не делать ничего, просто сидеть и ждать следующего на очереди её пожалеть. — А, э-э, — сбито промямлила Хистория. — Да мне не принципиально. Пусть будут гвоздики. Я понимаю… траурные цветы, всё такое, но это потому что они должны были служить проводниками в загробный мир, или что-то такое. Как по мне, они симпатичные. — Тогда будут гвоздики, — кивнула Микаса. — Нарциссы, одуванчики и ландыши. Ты, случайно, не знаешь, где здесь достать вышивальный набор? И новое одеяло. Когда Хистория моргнула, ресницы слиплись от слёз. — Да, я могу попросить… сейчас принесут, — хрипло сказала она. — Микаса… — Всё хорошо, — перебила она, не желая слышать больше ничего. — Вышью малышке одеяло. Это честь для меня, на самом деле. — Микаса, пожалуйста, не надо заставлять себя… — Я хочу, — настояла она уже твёрже. — Я бы… Мы… Можешь просто позволить мне сделать вышивку? Хистория вытерла нос и кивнула. — Угу. Королева поднялась и, чуть прихрамывая, подошла к выемке в стене, где оставили колокольчик. В давящей тишине его тихий перезвон бил по ушам — Микаса закрыла глаза и попыталась забыть этот звук.

***

Парадная солдатская форма производилась партиями, и свою он в последний раз получил в семнадцать. Сейчас одежда слишком жала в руках и плечах, кто-то постарался найти ему ботинки на размер больше, но пока что Эрену хватило бы и этого. Про себя он думал, что мог бы просто надеть повседневную куртку, да и всё — очень вряд ли кто-то начал бы придираться к его одежде — но приготовления стали поводом заняться хоть чем-нибудь, и в этом были свои плюсы. Раз уж Микаса очнулась, было тяжело, как в последние дни, бесконечно припадать и слушать её дыхание с сердцебиением. Так странно. Он почему-то надеялся, что стоило ему немного повернуться — и она будет рядом. Отдельным поводом посмеяться был факт, что она уже почти год находилась на приличной от него дистанции. Неизвестно, почему сейчас его телесная память ожидала другого — то ли из-за ощущения его старой формы, то ли из-за последних трёх дней, в которые он был уверен, что у неё остановится сердце, едва он отвернётся. Или из-за не до конца выветрившейся из головы фантазии про горный домик. Он ещё не убедил себя в том, что это всего лишь фантазия. «Не было этого, забудь», подумал он и пнул пол под собой. Плитка с коричневым рисунком даже не вздрогнула — Эрен представил, как она разлетается осколками и пылью под тяжестью колосса из Стены, и тут же отвернулся. Высокие окна, к которым он прислонился, почти не пропускали свет. В его кожу проникал только холод дождя с другой стороны стекла. Приглушённо-резкие удары капель служили чем-то вроде бальзама от постоянного зуда в голове. Единственными более-менее нормальными источниками света были пара мрачных, холодно-белых хрустальных светильников у двери. Этот скромный кабинет раньше принадлежал генерал-майору Клоду Ларенцу — со слов Флока, уже мёртвого и не возражающего против того, чтобы Эрен подождал здесь. Впрочем, для Эрена не существовало понятия «пришёл слишком рано и должен ждать». Встреча была назначена на полдень — это означало, что Эрен должен быть на месте минимум за пять минут, собран за полчаса и полностью осведомлён о том, что здесь произойдёт, в худшем случае, за неделю до начала. Эрен лениво теребил запонку под пальто, думая, что всем собравшимся придётся просто смириться со всем, что им сейчас предложат. Лично он неделю назад не знал, что в принципе сейчас будет жив, а о подробных систематизациях своих предложений по поводу земельных налогов тем более речи не шло. И даже так, когда он войдёт на военное собрание, залитый с ног до головы кровью миллиардов, последнее, чего он ожидал — каких-либо достойных попыток сказать ему «нет». «А действительно, кто они такие, чтобы меня останавливать?», спросил он самого себя, когда поддевал края железки ногтем и водил по кругу. Если Микаса, единственный свет достаточно яркий, чтобы изгнать его тьму, остановить его не смогла — то эти мягкотелые старики тем более ничего не сделают. Дверь со скрипом открылась, взгляд Эрена упал на Хисторию, держащую одной рукой отца своего ребёнка под локоть, другой — того самого ребёнка, который сейчас издавал недовольные звуки ей в грудь. Её глаза были сосредоточены исключительно на дочери. — Эрен Йегер, — сказал… оплодотворитель Хистории, кивая ему и помогая своей королеве усесться в кресле перед столом — Эрен как раз стоял с другой стороны. — Доброго, — Эрен сказал бы что-то более развёрнутое, если бы удосужился запомнить его имя. — Зачем приехал? Он неуверенно пожал плечами. Ему презентовали богатую одежду, достойную консорта, но этот парень был до мозга костей фермером и явно не понимал до конца, что здесь происходит. — Наверное, затем же, зачем и ты. — Я должна была приехать пораньше, — сказала Хистория, устраиваясь на зелёной обивке. Голос её был ровный и мягкий, но она так и не отвлекалась от своего сморщенного покрасневшего младенца. Вот если бы дочка на её руках спала, Хистория бы разговаривала куда холоднее — примерно так же, как когда они поздоровались друг с другом во время её приезда. Она немного закачалась в стороны, пытаясь успокоить любую начинающуюся детскую истерику. — И мне не захотелось сидеть в своей комнате ожидания и слушать, как все собираются возле зала парламента. Эрен только хмыкнул. В нём осталось достаточно гуманности, чтобы не выгонять отсюда женщину, не до конца оправившуюся от послеродового кровотечения, но и сам он выходить отсюда не спешил. Ему было нечего стыдиться. Хистория была соучастником всего произошедшего. Ребёнок на её руках — самое яркое тому доказательство. Отец ребёнка провёл руками по светлой макушке и плечам Хистории, прежде чем потянуться пальцами к мелкой ручке, торчащей из жёлтого одеяла. Пять невероятно крошечных пальцев сомкнулись на его указательном, и на лице парня отразилась такая радость, какую Эрен никогда и ни у кого не видел. — Ты как, в порядке? — спросил он у жены. Хистория подняла к нему голову. Выражение её лица дрогнуло, но особо сильно не изменилось. — Всё хорошо, Уилл. Спасибо. Ребёнок начал вопить и трясти своего отца за палец. — Думаю, я её заберу, — с сожалением сказал он. — Попробую уложить поспать. — Да, пора бы, — вздохнула она и подняла руки, чтобы отец мог забрать свой орущий комок пелёнок — но перед этим поцеловала дочку в красный морщинистый лоб. — Милая, не переживай. Мамочка скоро к тебе вернётся. — Она будет скучать, — сказал Уилл, принимая её на руки. Он помахал пальцем, зажатым в хватке ребёнка: — «Пока, мамочка!» — Пока-пока, — ответила она, сияя от умиления. На этом он слегка подбросил девчонку на груди, чтобы устроить её поудобнее, и вышел из кабинета. Дверь щёлкнула, когда плотно закрывалась, но плач был слышен из коридора ещё несколько секунд. Когда воцарилась тишина, прерываемая одним дождём, Хистория снова упала в кресло и поморщилась. Эрен продолжал молчать, осознавая себя самым нежеланным наблюдателем этой семейной идиллии — спасибо, хотя бы стол был между ними. По его задумке вышло, что эта семья в принципе сейчас существовала; вся эта идея с беременностью принадлежала только Хистории. Она, наверное, почувствовала его мысли, потому что именно в этот момент Хистория перевела взгляд на него. В её твёрдом, холодном голосе было столько яда, что он мог бы натурально отравиться, если бы не имел достаточно собственного. — Ну, и как тебе новый дом? — Осваиваюсь, — коротко ответил он. — Не волнуйся, королевская светлость, я твоё имущество не портил. Он не хотел намеренно её оскорбить, но саркастичное сочетание королевского обращения и фривольного «ты» достаточно показывало отсутствие какого-либо уважения с его стороны. Но её не покоробило. Ей не удалось надавить на его совесть или чувство стыда — но это только делало её увереннее. Она была соучастницей, но главным исполнителем преступления всегда оставался именно Эрен. — Ты, так-то, испортил довольно много моего имущества. Королева стен. Когда он их разрушил, на острове погибло две тысячи шестьсот девяносто два человека. — Значит, не надо было позволять мне с ним играться. Она фыркнула и отвернулась. У стены стояла книжная полка, сбоку валялся мелкий пожелтевший глобус — наверное, упал от землетрясения, а в кабинет никто не заходил с тех пор, как старик Клод помер. Эрен, постукивая пальцами по рукаву, решил, что так даже уместнее смотрится. Не то чтобы он не испытывал к Хистории вообще никакой привязанности — он вполне мог назвать её своим другом. Иногда он смотрел на неё и видел маленькую девочку со встрёпанными волосами и постоянным насморком, а в голове отзывалась нежность давно умершей женщины. Он не мог избавиться от чувства ответственности за неё даже сейчас, и где-то в глубине души мог признать, что благодарен за роль, которую она сыграла в его плане. Но он ненавидел себя за этот план и за всё его исполнение — тяжело было любить кого угодно, кто в этом ему помогал. Может, его грубость по отношению к ней была слишком неуместна, но Эрен решил об этом не думать. Хистория — одна из тех, кто мог сознательно и активно мешать ему претворить всё в жизнь. Она могла стоять на том, что это бесчеловечно — он бы стёр ей память, но всё же. За всё время, что он был один в Марли или в тюрьме, и не смог бы ей как-то помешать, она могла пойти и кому-то рассказать, начать работать против него. Но Хистория решила играть по его правилам, и вот, они закончили здесь. — Скажи правду, — попросила она, не отрывая глаз от глобуса на полу. — Что с Микасой? Ты её знаешь, она никогда сама не начнёт… — Да, я знаю её. И намного лучше тебя, — перебил он. — Блядь, а как сама думаешь, что с ней? Она ранена, она вымотана, и ей здесь… одиноко, и, — дыхание в его глотке вырвалось смешком, горьким и обиженным. — Она не хочет даже смотреть на меня. — …И Армин с остальными вернулись на ферму родителей Саши ещё до того, как она очнулась, — закончила Хистория. — Она мне сказала. — Но мне она… не рассказывала, что… Он не договорил — испугался, что если произнесёт это вслух, это станет реальностью. Однако, Хистория поняла. — Мы не особо разговаривали, на самом деле, — сказала она. — И в основном, мы говорили про моего ребёнка. Микаса вызвалась вышить ей одеяло. Я последние пару часов смотрела, как она работает; Микаса сказала, что хочет закончить до завтрашнего дня, чтобы можно было окрестить в нём мою Имир. Разве не мило? — Мило. Угу, — мрачно кивнул Эрен. — Очень на неё похоже. И как, она сильно за вас переживала? Ты же, как-никак, ещё два месяца должна была носить. — Не смешно, Эрен. — Я не шучу. Она устало откинулась головой на высокую спинку кресла. — Не сильно. А ты — так вообще переживать даже не подумал. Или скажешь, что я не права? Эрен на это не ответил, и молчание затянулось настолько, что стало некомфортным. Дождь так и барабанил по окнам; ветер разносил воду, швыряя капли на траву, почву, тротуар и стены замка — будто погода решила задёрнуть занавес между ними и остальным миром. Никакая погода длиться вечно не будет; так, что Эрен будет делать, когда этот занавес спадёт? Хистория сказала «Имир». Он мог бы догадаться, в честь кого она назовёт свою дочку, но ему всё равно не понравилось. От звука этого имени у него начинали болеть большие пальцы — примерно там, где он вырвал их из ладоней на Путях, когда пытался добраться до их праматери; и похолодели щёки, за которые она его держала, когда тащила обратно в мир живых. В такт его сердцебиению пульсировал всё усиливающийся звук свиста, провозглашающий нечто более масштабное, чем он сам когда-либо был. Он помнил боль, ярость и беспомощность Имир, её печаль, ужас и одиночество — и вспомнил, что это из-за неё Микаса сейчас была ранена. — Надеюсь, ты соизволила сказать Микасе, что ребёнок родился вовремя? — сказал он. — Если будешь показывать её на крестинах, лучше закрыть этот вопрос заранее. — Рассказала почти сразу же. Кишки скрутило чем-то холодным и тяжёлым. Они провели вместе достаточно времени, чтобы Хистория насмотрелась на то, как Микаса вышивает — получается, её компанию Микаса прекрасно переносила. Эрену захотелось в сердцах пнуть что-то, топнуть ногой по полу и по-детски обиженно пожаловаться, насколько же это нечестно. — Если совсем придираться, то она действительно родилась раньше. На неделю, — добавила Хистория. — Когда началась Дрожь Земли, и ты вытащил нас всех на Пути, у меня начались схватки. — Понятия не имею, что тебя так взволновало, — невесело усмехнулся он. Хистория была аккуратно причёсана, её открытые руки были ухожены. Длинный подол её форменного пальто не скрывал, что она была обута в лёгкие туфли-лодочки вместо солдатских ботинок; наверное, с её опухшими ногами было тяжело носить нечто подобное. — Ты ведь знала, что это случится. Она поджала губы. — Про волшебные ночные пустыни со светящимися деревьями я не знала. — Когда мне оторвало голову, я очнулся именно там. Думал, будет хуже. — Поверь, однажды хуже станет. Эрен вскинул брови на этот сухой, как песок, тон, но пожал плечами. — Может быть. Скорее всего, он после своей смерти застрянет там, как в своё время Имир, но… он не собирался уделять этому больше внимания, чем пара мгновений мимолётной мысли — ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Он ещё раз окинул Хисторию внимательным взглядом. Она была очень похожа на их праматерь, особенно, если смотреть на неё через призму воспоминаний Фриды Рейсс. Он моргнул, и… …он был на ферме, трава нежно обнимала мягкие кожаные сапожки, а тощая девчонка в грязной коричневой юбке скакала по полю.

…он был на Путях, тяжёлые ботинки тонули в зыбучем песке, а тощая девчонка в грязных выцветших лохмотьях неуклонно к нему приближалась.

…его сестра улыбалась, откинувшись на стог сена, под носом блестели сопли.

…его сестра улыбалась и подталкивала локтем, когда они мчались навстречу дирижаблю.

…его зажало в зубах; дневной свет пытался пробиться через голую плоть щёк, а перед ним трясся ребёнок, перепачканный в тёмно-красном.

…в холодной пустыне, ныне пустой и разрушенной, свет позади праматери вспыхнул и усиливался, и он ясно видел, как блестели слёзы на её голубых глазах.

…в полированной стали щита отражалось лицо, которое могло быть с таким же успехом высечено из мрамора — и оно будет — а слёзы катились по красным щекам.

…её лицо мерцало в солнечном свете, пробивающемся сквозь кровавую тьму в пасти монстра, а потом её ярко осветило сине-белым светом существа, намного большего, чем просто светящееся дерево; оно двигалось вокруг них слишком быстро, чтобы он мог проследить взглядом; его тело наполовину восстановилось, наполовину вышло из нереальности, это было так странно и больно.

…он моргнул, и на него просто смотрела девушка с голубыми, чуть выпученными глазами, и соломенными волосами. Он моргнул, и перед ним была просто Хистория — такая, какой она сейчас и была. Сидела на столе, вылупилась на него странным взглядом. Ничья не сестра. Но чья-то мать. Он зажал висок кулаком и прикрыл глаза, чтобы не так сильно мутило. Как же он устал — за последние четыре дня он спал меньше шести часов, и сегодня вечером придётся насильно укладывать себя в постель, если он не хотел терять последнюю ясность ума. Но ещё сильнее он не хотел сталкиваться со всем, что во снах подбросит ему подсознание. Ему хотелось вернуться к тому красному пледу и лоскутному одеялу, которые он для них выдумал, свернуться калачиком у расплывчато-акварельной памяти о Микасе и пожелать, чтобы всё это исчезло к чёртовой матери. Ему хотелось вернуться к огромной сине-золотой кровати, что стояла в её спальне, и просто… она ведь не хотела, чтобы он к ней прикасался, но ему было бы достаточно просто быть рядом. Он скучал по ней. Он скучал по их домику в горах. Он скучал по своему дому. — Пожалуйста, вернись к нам, — просила она; не кричала, как остальные, но именно её голос пробивал и обжигал его грудь. Ну почему я её не послушался? Почему я не вернулся? Я же хотел… Потому что он не был из тех, кто разворачивается на полпути. Пульс в ушах медленно стихал в звуках дождя. Под черепушкой всё ещё болело, но Эрен никогда не обращал на боль столько внимания, сколько по-хорошему надо бы. Он медленно открыл глаза, ища взглядом часы. Без семи двенадцать. Он потёр выступившую у лба вену пальцами. Он мог уйти отсюда прямо сейчас — хоть в свою спальню, хоть к Микасе, чтобы смотреть, как она вышивает детское одеяло — и кто, блядь, посмеет хоть одно слово ему по этому поводу сказать? Отчасти он собрался и пришёл сюда только потому, что не знал, чем ещё здесь заниматься; отчасти потому, что не мог остановиться на полпути и должен был двигаться вперёд. Но даже так он был уверен, что мог свалить отсюда, и никто ему не возразит. Он мог бы забрать Микасу и сбежать — так, как он хотел сделать в Марли; как мама велела ему девять лет назад… ох, мама. «Мог бы», провёл он через себя эту мысль, «но не буду». Он мог что угодно, и в этом осознании была своя сладость, свой трепет. Он мог делать на этом острове и за его пределами всё, что пожелает, и его не остановило бы ничего — кроме обязательств, которые он сам на себя взвалил. Он должен был защищать Армина и девушку, которую он, возможно, любил; Фалько и его мелкую невесту; Жана, Конни, семью Саши и всех остальных, закрывшихся в пузыре конной фермы. А для сохранения этого порядка, Эрен должен был быть авторитетом, против чьего слова никто и никогда не пойдёт. И Микаса должна была оставаться в городе. Он провёл рукой по лицу в последний раз. — Ладно. Нам пора. Оттолкнувшись от окна, он схватил папку со стола и отправился к выходу. — Ты уверен, что готов? — устало спросила Хистория. — А ты? — ответил он вопросом и поправил рукав. Пусть на плечах рубашка сидела слишком туго, рукава продолжали раздражающе натягиваться на запястьях. — Ты ходить толком не можешь. Она ядовито фыркнула. — Твоя генеральская супруга тоже не может. А вот это было правда обидно. — Какая, к ебеням, супруга? — выплюнул он, чувствуя, как грудь наливается злостью, а плечи начинают дёргаться. — Мы с Микасой вообще не… — закончил он совсем уж недоверчиво. Его бросило в жар, он был зол и оскорблён тем, что она бросила все привилегии Микасы ему в лицо. Она только слегка пожала плечами. Её макушка упёрлась в кресло, ледяные огни сверкнули в её прищурившихся глазах. — Ради её же блага, измени это так быстро, как только сможешь. — Ради какого, блядь, блага? — Эрен, не прикидывайся идиотом, тебе это больше не идёт. Ты знаешь, кто она для нашего народа. Наверняка догадаешься, в какую реакцию это может вылиться. — Нет, всё с ней будет отлично, — отрезал он. — Мне не обязательно для этого… Он заткнулся на полуслове, не желая произносить вслух — но как же он хотел так поступить. Это было очевидно: для Хистории, для Флока или медсестёр, да для всех в принципе (а если кто не знал, то он скоро даст это понять). Но Микаса на это желание взаимностью не отвечала (во всяком случае, сейчас), поэтому не было смысла на этом зацикливаться. Он ещё не мог сказать наверняка, что она не решила сбежать к Браусам, Армину и Жану, как только сможет — и не собирался ускорять ход её мыслей в эту сторону, вывалив ей на голову предложение. Вместо этого он сказал: — Я не буду привязывать её к себе, когда она сама не определилась, чего хочет. И её благо не пострадает. Ты всерьёз думаешь, что я позволю кому-то забрать её у меня? — Я просто сказала, что так ей будет безопаснее. — Не будет, — он так сильно дёрнул запястьем, что послышался хруст костяшки. — Я не собираюсь насильно тащить её к алтарю в рейдерском захвате и оправдывать это защитой от чего-то там. — Да почему сразу оправдывать защитой… — Хорошо, что тогда? Предлагаешь это назвать «предоставлением бессрочной дипломатической неприкосновенности»? Сомневаюсь, что она на это купится. — Ладно. Как знаешь. Просто имей это в виду. — Не надо ничего в виду иметь, — процедил Эрен сквозь зубы. — Вот же пристали. — Я тебя услышала, — Хистория устроила кулак под щекой, совсем как во времена, когда сворачивалась под боком у сестры, чтобы немного вздремнуть. — Галстук поправь. Да ёб её… — Какое тебе дело? — Мне — никакого. Но перед собравшимися элитами, твой авторитет — единственное, что защищает мою подругу. Будь любезен поддерживать его, как минимум, на уровне внешнего вида. Он дёрнул руками, почему-то сжавшимися в кулаки, и полез поправлять свой верёвочный галстук-боло, пока тот не закрепился у воротника вплотную. — Довольна? — Для тебя же стараюсь. И не лезь там на рожон, ладно? — Этому меня уже давно научили, — сказал Эрен, вспоминая, как в Одихе на него выпустили целый ракетный залп. Был смысл целиться, когда у него были ограниченные пули или стрелы — но не ряды ракетниц. Да и он был не сорванцом, которого выпускали, как контролируемое точечное выжигание, а самым настоящим извержением вулкана. Шаркая, он достиг двери: — Скоро увидимся, ваша светлость. И захлопнул за собой прежде, чем она смогла состряпать какой-то ответ. Генерал-майор Клод Ларенц занимал скромный кабинет, но достаточно было двадцати шагов, чтобы достичь большого зала парламента. Дверь туда была уже открыта, и изнутри доносились голоса. Эрен не думал ни о чём, когда проходил через двойные дубовые двери — разве что об уголке бордовой папки, что впивался ему в бедро. Эрен прочитал всё, что там было — отчёты об ущербе, прогнозы расходов, заметки об аристократических домах, которые в этом бардаке лучше всего удержали свои позиции — и вряд ли хоть что-то из этой информации сейчас ему пригодится. Зал был огромен. Потолки высотой в три этажа, многоступенчатые скамьи достаточно широкие, чтобы вместить около полутора сотен собравшихся. Окна от пола до потолка выходили на город, смазанный непрекращающимся дождём в серую акварель и размытые голубо-кремовые тона на фоне почти чёрного неба. С потолка свисали четыре массивные люстры, пламя свеч отражалось в бриллиантовых капельках. Тёплый свет, впрочем, не изгнал холод из мраморных стен, и не сделал из повисшей при его появлении тишины что-то не настолько похожее на шорох кроликов, оказавшихся под тенью ястреба. Эрен прошёл через трёхъярусные скамьи с синей обивкой к длинному столу на платформе, куда все были обращены. Едва его замечали, все разговоры тут же стихали, на него начинали оборачиваться. За несколько секунд весь зал затаил дыхание, а взгляды были направлены только на него. Интересно, что они видели, когда на него смотрели. Он не впервые выступал перед власть имущими верхушками Парадиза. С пятнадцати лет он занимал в армии уникальное положение: винтовка без предохранителя, элемент хаоса. В несколько беспокойных месяцев между битвой за Трост и возвращением Шиганшины он доказал, что достоин любого оказанного доверия — и через несколько лет стёр это доверие в труху. Флок уже стоял у одного из высоких стульев, на его лице сияла искренне довольная улыбка. Едва Эрен приблизился, тот махнул рукой на сиденье во главе; и Эрен швырнул на стол папку. — Ну что, — приглушённо сказал Флок. — Готов? Он контролировал каждый мускул на непроницаемом лице, когда выдвигал свой стул. По краям обивки выли вышиты узоры золотой нитью, наталкивая на мысли о спальне Микасы. — Как никогда. Флок сидел с такой же важной осанкой, как и он сам, но при этом лыбился и чуть ли не подскакивал на заднице, как перевозбуждённый ребёнок посреди карнавала. — Сегодня — день нового начала, — сказал он с ноткой гордости, которая его чуть ли не душила. — Первая страница второго тома будущих книг по истории. Все наши… все твои жертвы и потери были для того, чтобы сегодня мы все собрались здесь и построили человечество с нуля. Этим можно до конца жизни гордиться, как думаешь? Эрен кивнул, глядя на лица перед собой. Пять дюжин представителей аристократии — остатки феодализма, которые делают вид, будто у них осталась хоть какая-то здесь власть. Некоторые крупные торгаши, которых больше волновала упущенная выгода и возможные пути восстановления. Флегель Ривз с намокшим лбом и глупо приоткрытым ртом. Он заметил троих стеноверцев, одетых в чёрное и золотые цепочки-ошейники — они перешёптывались и бросали взгляды в его сторону. Остальные здесь были военными-старожилами, пережившими переворот и чистки йегеристов. Много людей с нашивками-розами или чёрно-белыми крыльями, совсем немного с лошадьми. Во втором ряду, в компании каких-то женщин он узнал Хитч. И было много кадетов в обрезанных куртках — намного больше, чем Эрену хотелось бы видеть. Все головы были повёрнуты к нему, и на каждом из лиц — морщинистом, пухлощёком, откровенно заторможенном, спрятанном за ладонями, прищуренном, настороженном — была написана своя доля благоговения. На многих было больше страха. Где-то вперемешку с подозрением и некоторым отвращением. Где-то с восхищением и гордостью. Где-то с радостью или надеждой. Это был тот страх, который напоминал об истинном значении слова «ужас» — лично Эрену приходило на ум, что упоминая таких, как он, в священных писаниях обычно текст начинался с «не страшись». Эрен смело смотрел на них в ответ, позволяя дежавю захватить себя. Это было не накатившей памятью, которая пытала его в последние годы, и не резкое смещение окружения, когда между морганиями он мог обнаружить себя другим человеком в другом месте. Сейчас он просто вспомнил самого себя, малолетнего, выступающего в зале суда. Определённо здесь были те, кто застал это лично. Эти люди на скамьях четыре года назад смотрели, как Эрена приковали к полу, заставили унижаться и молить оставить ему жизнь; они слушали, как его называли монстром и предлагали его препарировать. Оглядываясь назад, Эрен гордился тем, как стойко перед ними держался. Конечно, пока в дело не втянули Микасу. Он чётко и ясно помнил, как его захлестнула ярость. Может, и её тоже вскрыть? Так, на всякий случай. Даже сейчас ему пришлось закрыть глаза и медленно набрать воздуха — а тогда он в полной панике начал бросаться в цепях и орать, что монстр здесь он, и с ним пусть делают, что хотят, хоть убивают, но Микаса никогда не была к этому причастна. Он никогда не был настолько злым и перепуганным одновременно, никогда не чувствовал себя настолько свирепым и беспомощным, как в моменты, когда это начинало касаться Микасы. Когда она плакала (как же он ненавидел, когда её доводили до слёз), или, когда была напугана, или расстроена. Когда её жизнь находилась под угрозой. Теперь ему было не пятнадцать, и не было цепей, которые держали бы его на месте. Не было Леви, который отпинал бы его, как зарвавшегося щенка. Не было Найла Дока, который осторожно предложил бы идею убить его и вскрыть. Не было Дариуса Закклая, который спокойно бы всех выслушал. Был Эрен, и он стоял у власти, глядя на всех сверху вниз. И в том, что он — монстр, никто не сомневался. Интересно, видели ли собравшиеся кровь на его руках, на его волосах, на подошвах его ботинок. Интересно, что они об этом думали. «Что, думаешь, я ради тебя это сделал?», думал он, глядя на какого-то тощего светловолосого кадета, который пялился на него с раскрытым ртом и розовыми щеками. Частично — да, ради таких, как он. Эрен не собирался просто позволять внешнему миру похоронить его родину и истребить его народ, и его стараниями новые поколения на острове вырастут свободными: дети, сбившиеся в неуклюжие компании в этом зале; дети, уставившиеся в дождливые улицы, потому что родители оставили их сегодня дома; едва родившаяся дочка Хистории, которую прямо сейчас укачивал её отец. Эрен сделал то, что сделал именно для того, чтобы их не забили, как скот; чтобы сломать безжалостное колесо войны, которое раздавило его самого. Флок, напевающий что-то себе под нос, явно считал, что Эрен взял на себя бремя ненависти всего мира и вооружился им же против всех ради родины, славы и спасения. В его глазах Эрен был мечтателем о единой сияющей нации, правящей идеальным пустым миром, и со временем они расплодятся достаточно, чтобы заполнить всё заново. Они сейчас собирались построить новый порядок, который никогда не позволит запуститься новому витку ненависти: один народ под одним знаменем — и никаких внешних раздражителей, толкающих к войне. Как будто это было так же просто, как рассказать очередную историю о мести. Как будто это пройдёт идеально и по маслу, как в ночь, когда Эрен убил работорговцев, укравших Микасу — избавился от очевидно мерзких, безымянных, безмозглых животных и вытащил ситуацию на своих плечах; забрал принцессу и вернулся с триумфом домой, чтобы забыться спокойным сном. Эрен потряс головой — мысли снова ушли не туда — и заметил одного из культистов в чёрной рясе. Тот стоял, совсем не двигаясь, и смотрел на Эрена с искренним удивлением и такой торжественностью, что сейчас сам бы ею подавился насмерть, но Эрен старался не слишком в эти детали вдаваться. На его шее висели золотые медальоны с отлитыми лицами Марии, Розы и Сины в профиль; они выглядели на возраст, до которого вовсе не дожили. Их ранняя смерть была предрешена в момент, когда мать пошла на собственную. Всё было предрешено — всё складывалось в детали одного большого плана, намертво напророченного в секунду, когда девочка-рабыня посмотрела на свиней, на калитку загона и решила «я хочу». За его плечом стоял седобородый мужчина с серебряной брошью поверх нашивки с розами. Он выглядел спокойным, а в очках отражался свет, что в глаза было почти не заглянуть. «Ну, а ты», подумал Эрен, мысленно цепляясь уже за него, «как думаешь, зачем я это сделал?» — потому что он никогда не ладил со сверстниками в детстве? Потому что он с малых лет ввязывался в драки и даже когда его начинали колотить ногами, он не успокаивался, а на следующий день заканчивал ссору, когда приходил в школу со спрятанным в кулаке булыжником? Потому что он не нашёл идеальный мир из старого сборника сказок, обиделся на всех и закатил истерику? Эрен уткнулся пальцем в стол, ноготь чуть болезненно подогнулся. И к лучшему, что об этой причине никто и никогда не догадается. Он считался слишком юным для многих собравшихся. Может, не для большинства, но куда более опытные лидеры вряд ли видели что-то сильно отличающееся от орущего пятнадцатилетнего пацана, который требовал немного веры в него. Конечно, вряд ли кто-то всерьёз будет воспринимать его исключительно, как раздражительного ребёнка с пугающими порывами полезть на рожон, но Эрен мог просто сохранять холодный рассудок и не выставлять из себя чёрте что. Орать и материться на тупые идеи Флока было немного другим делом — ему было слишком просто намекнуть, что дело просто в нервах, и тот бы наивно поверил. Эрен вспомнил, как на глазах Микасы выступили слёзы, как Армин злобно скривился. Он бросал людям в лицо ложь намного страшнее, и по гораздо худшим причинам. Сложив руки, он переплёл пальцы, позволяя колючему, приглушённому стуку дождя смыть пепел с головы. Он повернулся к Флоку. — Как твоя рана? Его лицо просияло. — Жаловаться не буду. Это не худшее, что я мог пережить ради Новой Элдийской Империи. Эрен согласно покривился. Он помнил Габи с противотитанической винтовкой, бесконечные доли секунд ужаса на полной скорости до Зика, а потом… он вправду поверил, что снова проснулся под деревом в Шиганшине, потому что Микаса разбудила. Конечно, почти сразу всё стало не так радужно, но было приятно увидеть хотя бы проблеск идеального мира перед полным развалом. Он помнил подземное святилище — ледяную сталь кандалов на запястье, давление кляпа между зубами и горящую линию, что провёл Кенни Аккерман по его лбу, и обжигающая кровь заливала глаза; а позже — измученное дыхание отца, когда Эрен заставлял его взяться за скальпель, окровавленные внутренности, оставшиеся от детей Рейсса на полированном кристалле. — Все мы пролили кровь на том или ином алтаре. — О… — зачарованно выдохнул Флок. — Это хороший путь восприятия. Эрен чуть склонил голову. — Разве? — Мы многим пожертвовали, — Флок кивнул в сторону толпы, которая медленно успокаивалась и возобновляла свои прежние обсуждения чего бы то ни было. — Все здесь пожертвовали. Каждый из присутствующих кого-то да потерял — семью или друзей. Будет неплохо верить, что это было не зря. Знаешь, как будто надо было просто дотерпеть до определённой точки потерь, и тогда ты сказал «хватит», и взял всё в свои руки. В желудке очень больно потянуло от чувства вины — Эрен заставил себя медленно вдохнуть и отогнать это как можно дальше. Нельзя было… терять себя здесь и сейчас. Он впился ногтем большого пальца в указательный, чтобы хоть как-то себя контролировать. Хотелось верить, что сейчас у него получалось намного лучше. — Чем бы люди ни тешились, лишь бы спокойно спали, — только и сказал Эрен. Он, так-то, не признавал красивую ложь — но это до той поры, пока не провёл большую часть Дрожи Земли, притворяясь, что его здесь нет, и он вообще спит. Горы возле нашего домика были такие красивые. И река. И звёзды. — Последнее время в принципе было не слишком спокойным, — сказал Флок, пожимая здоровым плечом. — Иногда лучше позволить народу просто расслабиться и верить. Уверен, ты сам это хорошо понимаешь. — Угу. Его взгляд снова упал на культистов в первом ряду. После падения Марии, в первые недели толкучки в лагерях беженцев, именно стеноверцы ходили повсюду, бились лбами и навязчиво причитали, что это всё случилось, потому что они недостаточно верили. Эрен смотрел, как они страдают самобичеванием, и злился настолько сильно, что Микаса хватала его за руки и умоляла «пожалуйста, не трогай их». Эрен никогда не уделял время какой-то слепой вере. Не в понимании религии. — К слову, Хистория говорила, что завтра будут крестины принцессы? — спросил Флок. — Упоминала. Микаса вышивает им одеяло. — …А, — тупо выдал Флок спустя какое-то время. — А ты… пойдёшь? Эрен снова покривился. Ему, если честно, не хотелось. — Она ни слова не сказала, что хочет меня там видеть. — Уверен, она хочет. Хотя бы ради политического фасада, — Флок побарабанил пальцами по столу. — Нам нужно держаться сообща. Хистория, конечно, королева только на словах, но в народе она популярна. — Неужели пару зевак пустят поглазеть на пафосное купание шестидневного младенца? Флок как-то странно на него глянул. — Вообще-то, пустят многих. Это государственное мероприятие, на котором соберутся военные и аристократия. Эрен сдержался от раздражённых вздохов. Прошёл почти год с тех пор, как он каждый день был чем-то занят — ну, как важный человек высокого положения или звания. Несколько месяцев в его жизни существовала только кровь и грязь военного фронта, а потом он забивал свободное время болтовнёй с Фалько и попытками сбежать с убогих сеансов групповой терапии. — Ладно, — сказал он. — Если Хистория захочет, я пойду. — Она ожидает, что ты пойдёшь. Эрен махнул головой на дверь. — Как закончим — спрошу её наверняка. Флок дёрнул головой, куда указал Эрен, и заметил низкорослую, но с гордой осанкой Хисторию, которая как раз вошла в зал. Они одновременно поднялись в знак уважения — а остальные в зале успели затихнуть и встать ещё до того, как Эрен вообще к ней повернулся. Её чуть напряжённую походку можно было списать на обычный королевский пафос. Мягкий жёлтый свет люстры отражался бликами на сапфире её галстука. Хистория прошла через ряды скамеек, прежде чем подняться на платформу, к их столу с пятью стульями: Эрен занял центральный, Флок — по правую руку. На секунду Эрен подумал, а может, надо было центр ей уступить, но Хистория и бровью не повела, когда занимала место слева от него. Эрен чуть кивнул в знак приветствия. Она слегка поджала губы, но сделала то же самое. — Элдийцы. По залу разнёсся громкий и полностью ясный голос Флока. Эрен чуть насторожился — он не знал, что будет речь. — Мои братья и сёстры по крови Имир. Сегодня мы стоим здесь, на рассвете новой эпохи. Последние сотню лет внешний мир насылал смерть к нашим берегам — в лице наших же соотечественников: патриотов, обречённых вечно страдать за сопротивление несправедливым гонениям, которым наш народ подвергали. На протяжении поколений, Элдия жертвовала своими сыновьями и дочерями, ради слепого поиска свободы. Толпа, затаив дыхание, только смотрела на Флока, и иногда друг на друга. Он чуть раскинул руки, продолжая речь. — В этом зале вы не найдёте человека, нетронутого войной, навязанной нам внешним миром. Не найдёте на всём острове. Мы теряли отцов и матерей, братьев и сестёр, друзей и возлюбленных — но их жертвы были не напрасны. Элдия проливала кровь на жертвенном алтаре, — на долю секунды Флок подарил ему обнадёживающий взгляд, и Эрен искренне пожалел, что когда-либо пытался ему выговориться, — …и нам было воздано должное. Мы свободны. Мы в безопасности. Мы можем спать спокойно, зная, что отныне и вовек никто не использует кровь Имир как оправдание убийству невинных. Благодаря мужчинам и женщинам, отдавшим или отнявшим жизни, мир принадлежит нам, и мы обязаны построить новую цивилизацию — великую настолько, что она будет стоить всей заплаченной цены. Пока лысеющие идиоты согласно кивали, окно, выходящее на запад, содрогнулось от внезапного потока дождя — погода настолько ухудшилась, что отсюда можно было услышать, как вода омывает парапеты во дворе. Ветер гонял ливень туда-сюда по стенам замка, и Эрен вспомнил, что уже почти конец года. Если бы не тот хаос, что он устроил в океане, этот дождь был бы первым снегом. «Я доживу до следующего снега», внезапно понял он, мысль била далёким звоном по голове, словно церковные колокола, возвещающие о возвращении разведчиков, поглазеть на которое он обычно тащил Микасу. Он не думал, что когда-нибудь увидит снег после слишком короткого путешествия с Армином на Путях. — И мы все, — продолжал Флок, опуская правую руку и слегка касаясь Эрена, — в неизмеримом долгу и благодарности перед нашим уважаемым лидером и освободителем. Эрен Йегер взял на себя груз и бремя ненависти всего мира и понёс всё это на своих плечах ради всех нас. Он расчистил дорогу, чтобы мы храбро могли ступать в новый славный мир. Мы посвящаем ему наши сердца! Он ударил кулаком по сердцу, и толпа перед ним сделала то же самое в настолько идеальный унисон, что хлопок, наверное, можно было услышать и за окном. — Мы посвящаем ему наши сердца! — проскандировали собравшиеся. Эхо ударило по стенам зала, удаляясь куда-то дальше, а Эрен чувствовал себя таким же оторванным, как если бы смотрел постановку в театре. Ему было холодно, будто он вернулся в мечту об арктических пустошах, едва одетый, и разговаривал с Армином сквозь стучащие зубы. Смотрел на северное сияние и вспоминал улыбку Микасы на цветочном поле. — Мы посвящаем наши сердца ему, — подхватил Флок, — и нашей чудесной, новообретённой освобождённой родине! На её берегах будет построена Новая Элдийская Империя! Посвятите ли вы сердца нашим стремлениям? Стук полутора сотен кулаков, бьющих о грудь, повторился. — Мы посвящаем наши сердца! Мы посвящаем наши сердца! Флок перевёл взгляд сияющих от слёз и эмоций глаз на Эрена, ожидая от него чего-то. «Арктика — тоже пустыня», подумал он. В горле пересохло почти так же, как у рабыни-Имир — но конечно, не с такой силой, и к этому страданию он никогда не приблизится; и даже так, потребовалось много времени, чтобы пошевелить языком. Ему было нечего сказать этим людям. У него не было для них ни красивых лозунгов, ни призывов сплотиться. У него на этом свете осталась девушка, которую он любит больше всего на свете, и лучший друг, который наверняка больше ни слова ему в жизни не скажет — ни доброго, ни какого-либо в принципе. Остались люди, которых он должен был защитить любой ценой, и которые не могут сейчас выйти и говорить сами за себя, потому что Эрен не готовил эту почву заранее, будучи уверенным, что они с этим не столкнутся. Эрен нанёс сильный урон и должен был теперь самостоятельно проконтролировать ущерб. Он глубоко вздохнул, в груди осел тяжёлый горький воздух. — Приступим к делу.

***

Микаса вздрогнула, иголка выпала из руки. — Ай! — пискнула она не столько от боли, сколько по той причине, что её всё равно никто не услышит. Она вытащила руку из-под большого белого полотна как раз вовремя, чтобы заметить, как на подушечке указательного пальца выступила крупная капля крови — ярко-красная на её бледной коже. Ранка чуть покалывала, будто Микаса сунула палец в пламя свечи, и было чуть непонятно, как реагировать. Она шила с самого детства — сидя за столом или на своём тесном чердаке, напевая что-нибудь под нос, Микаса, будучи слишком маленькой, чтобы помогать родителям по дому, расшивала всё, что попадалось под руки. Подушки, куколки и платья были покрыты аккуратными стежками, а тыльная сторона руки и кончики пальцев были в корочках от постоянных уколов иглой. С тех пор, все шрамы, конечно же, зажили, а после смерти родителей она ни разу больше не укололась. Микаса отложила одеяло — простое и лёгкое, льняное, с крошечной полоской кружева по краям. Его принесли прямо из детской принцессы. Оно было мягкое и тёплое, не разлезалось от вышивки и было достаточно простым, чтобы мелкие цветы, медленно обретающие форму на краях и углах, не привлекали слишком много или мало внимания. А вот кровь внимание привлечёт. Она просто уставилась в красную точку на пальце - та выступила на кончике, прямо над грубой обесцвеченной мозолью в месте сгиба фаланг. Они были у неё с двенадцати, когда она научилась держать в руках меч, и к пятнадцати, с ежедневной практикой, всё зажило окончательно. Самые толстые мозоли были на указательном пальце, которым она жала на спусковой крючок — остальные остались почти плоскими. От последней битвы её руки остались чуть красными и натёртыми мечами — ещё не кровоточили, но оставляли старое ощущение тупой горящей боли от хватки на стальной ручке. За четыре года относительного мира её руки смягчились. Она в то время была так счастлива это обнаружить — её руки не были приспособлены к солдатской жизни, и пусть она не сдавала в тренировках, было… просто приятно. Как будто мир вокруг становился местом, где её рукам не придётся грубеть от войны, и на них не будет ни грязи, ни крови, ни твёрдых мозолей. В голове раздался голос: «ты разнежилась» — и Микаса задрожала; холод, осевший в костях, проник в кожу. За несколько дней до отъезда в Марли её отросший хвостик застрял в УПМ, совсем, как предупреждали инструкторы на кадетской подготовке — за этим нужно было тщательно следить. Совсем, как предупреждал её Эрен: сначала в двенадцать, а потом примерно год назад, когда самолично начисто обстриг всё, что у неё было на затылке. Она тогда так наивно расстроилась, как последняя разнежившаяся, легкомысленная девчонка — и не то чтобы она очень любила ходить с длинными волосами. — Ну, просто… — сказала она, уставившись себе под ноги, чтобы не расплакаться. — Я думала, это символ наступающего мирного времени. Мне больше не пришлось бы стричь волосы. А теперь… чувство, как будто у меня отобрали какую-то надежду на лучшее. Эрен понимающе покивал, его горячая широкая рука поглаживала её обнажённую шею. — Я случайно, — тихо, успокаивающе сказал он. — Ничего, у тебя потом будет столько времени — отрастишь волосы, как захочешь. Через пять дней он вышел из зала заседаний в Марли, и в следующий раз увидел её, когда вылез из своего титана по пояс, мокрый от контакта со внутренностями, а вокруг рушился Либерио. Микаса смотрела на кровь на пальце. Если бы я не разнежилась и не позволила мозолям зажить — это бы что-то изменило? Если бы я не отдала ему сердце… Она не могла его остановить. Ничего сделать не могла — он настолько был предан своему акту насилия, что его не поколебали бы никакие просьбы и ссоры. «Единственный способ остановить — убить меня», сказал тогда он. Как оказалось, все его речи о том, какие они свободные, и что он предоставил им выбор, были простой насмешкой. Он никогда не позволил бы им его остановить. Она всегда знала, что Эрен мог быть злобным и агрессивным — но не настолько жестоким. Здесь даже нечем было перевязать рану — в швейном наборе под боком не было обрезков или ваты. Когда они летели на Фалько, перевязывать тоже было нечем — ветер трепал её волосы, а кровь сочилась из-под колена в ботинки, окрашивая носки в красный и бурый цвет. Спустя долгую минуту Микаса просто размазала блестящую красную каплю о другой палец и ладонь, и застыла в ожидании, когда она высохнет, слушая завывания ветра снаружи. Только за это время буря сотрясла стены этой странной, абсурдно огромной спальни один или два раза. Дождь начался только с утра (восемь часов назад, если верить часам), но Микасе казалось, что он длился вечно и никогда не закончится. Время просто не могло идти так же, как обычно и как будто мировой порядок не был безвозвратно уничтожен. В пальце запульсировало, из-под кожи показалась свежая капелька крови. В сравнении со всей остальной болью, что она чувствовала (отбитое тело в синяках, разодранная нога, раненая душа), уколотый палец казался почти что шуткой. И было так холодно, что не верилось, когда она выдыхала и не видела облачков пара перед собой. Вообще, кровь казалась будто чужой. Как она могла истекать кровью, потому что поранилась собственной иглой? Это же такая глупая ошибка, Микаса таких не совершала. Не считая ошибки с волосами. Не считая ошибки с зажившими мозолями на руках. Не считая ошибки с отданным сердцем. Новую каплю она тоже размазала по руке — не хотела испачкать ночную сорочку или халат. Шёлк было так легко испачкать, а эти вещи ей не принадлежали. Ей просто их предоставили — как и эту постель, эту комнату, эту крышу над головой, эту возможность жить в столице и стране в принципе; и ничего из них ей не принадлежало. Она не могла думать об этом месте, как о своём, и не собиралась. Просто она оказалась там, где оказалась; меньшее, что могла — не заставлять кого-то из дворцовой прислуги отстирывать кровь с девственно-белого шёлка, потому что ей позарез надо было уколоться иголкой, пока она вышивала ландыши на детском одеяле. Кровь перестала идти и высохла уже через несколько минут. Такая глупая, банальная рана — пульс, отдающийся на кончике пальца, ощущался почти утешающе. Убедившись, что белоснежное одеяло не испачкается, она подняла иглу и продолжила. Она уже достаточно много вышила на сегодня. В противоположных углах уже были закончены пучки из трёх гвоздик, красно-оранжевых, как утренняя заря. Из-под цветков выглядывали зелёные стебельки с короткими листьями — достаточно быстрая и лёгкая работа, но на ощупь было не менее приятно и смотрелось симпатично. Микаса надеялась, что принцесса, когда подрастёт, будет любить свой детский пледик. Хистория, например, уже его обожала. Она осталась в спальне ещё часа на два, то посапывая, то внимательно наблюдая за процессом вышивки, то заводя какой-то негромкий короткий монолог. Но в основном они молчали. Сказать друг другу было особо нечего. Наверное, это были первые часы тишины и покоя Хистории с момента рождения ребёнка — но к половине одиннадцатого она засобиралась на выход, чтобы проверить дочку и подготовиться к «полуденным делам» (Микаса не слишком расстраивалась, когда она уходила, и это расстраивало само по себе). «Интересно, как там эти дела», подумала она прежде, чем остановить собственные мысли в этом направлении. Если Хистория ещё не освободилась, принцесса наверняка уже захотела кушать. За семь часов Микаса закончила гвоздики. Сейчас она обмечала будущие ландыши — бледно-розовые контуры цветков-колоколов раскинулись по ещё пустым уголкам. Ей хотелось вышить их вдоль по обоим бокам, чтобы получилась красивая кайма, но на это потребовалось бы времени слишком много, чтобы успеть до завтра. Может, решимость обязательно закончить до крестин была глупой, но вот так Микаса захотела. Просто… за последние дни она была более, чем бесполезна, и вышивка была необходима. Ей надо было многое обдумать. Вышивать было всё равно, что медитировать. Умиротворяющие движения туда-сюда, пока глаза неотрывно следили за тем, чтобы ни один из стежков не оказался слишком далёким или коротким. В каждом движении иглы была написана любовь, и под её вниманием на ткани расцветала настоящая красота. Когда ей было двенадцать, и она ещё не привыкла к лёгкости остриженных волос, инструкторы рассказывали о славе. О том, как можно найти красоту в блеске и песне стальных мечей, о дыме на фоне заката и крови врага. Микаса никогда этого не понимала и не пыталась, позволяя словам проходить мимо её ушей. Она видела, как истекали кровью самые ужасные из людей — те самые, которые проткнули папу ножом, и ударили маму топором по шее, а самой Микасе собирались сделать что-то намного хуже этого — скрипучий, хрупкий деревянный пол залило кровью настолько, что она могла поскользнуться, в старой хижине наверняка навсегда остались бурые пятна. Та лужа крови была так похожа на лужу, растекающуюся под мёртвой мамой. Она не понимала этих описаний красоты, когда врагами были монстры — люди или титаны. И даже сейчас не поняла. Но то, что ландыши были символом чистоты, она понимала прекрасно. Они росли сами по себе в южной части у стены Марии, а после возвращения территории они стали означать возвращение к миру и счастью. Поэтому Микаса попыталась сосредоточиться на любом возможном значении, которое эти цветы обретут для дочери её подруги, а не на собственной прорывающейся истерике, потому что она за подобным делом чувствовала себя слишком неправильно. За любым своим сосредоточением она слишком поздно заметила, что в дверном проёме, ведущем в смежный между комнатами коридор, стоял Эрен. Он прислонялся так же, как утром: головой и плечом уткнулся в дверной косяк, руки сложил на груди — поза лёгкая и непринуждённая, от которой её сердце замерло в груди, будто кто-то содрал с неё кожу и мускулы, выставляя обнажённые уязвимые внутренности напоказ. Она отвернулась почти сразу же, как взгляд на него в принципе упал, но недостаточно быстро, чтобы не обратить внимание на выражение его лица. Такой пустой взгляд, где-то на границе скуки и сонливости, он нервировал её, как пробежавшее по коже статическое электричество. Она не была уверена, что когда-либо видела на его лице подобное выражение и… не зная, лучше оно или хуже, оно всё равно ощущалось неправильным. Но пусть лучше так, чем он улыбается. На секунду она почти была готова отругать себя за подобные мысли (как она могла не хотеть, чтобы он улыбался, она ведь так давно видела его улыбку в последний раз), и тут же, как гром после мелькнувшей молнии, с неё отхлынул всякий намёк на доброе настроение. Пришла тягучая боль в сердце и мрачное разочарование. Она никогда не умела злиться на него по-настоящему. Даже сейчас, искренне пытаясь пробудить в себе что-то подобное, её обжигало только на секунду, а потом ярость сменялась жалкой болью. Будто она снова была мелкой девочкой в охотничьем домике, тряслась, как ягнёнок, и желала, чтобы пришёл папа и забрал нож из её рук, чтобы сделать всё не настолько кошмарным. — Микаса. «У него другой голос?», мысли порхали, как певчие птички. Её нога больно пульсировала. Она не хотела на этом концентрироваться. Его голос правда стал грубее и глубже, чем раньше? А что считать за «раньше»? Она в любом случае не могла вспомнить, чтобы он так звучал — чтобы его голос пробирал до самых костей, каким мягким он бы ни прозвучал. Хотя, наверное, она просто слушала его, а слышала мальчика, который подарил ей свой шарф. Впрочем, она не ответила — только махнула головой и уткнулась взглядом себе на колени, где лежало одеяло, вышитое гвоздиками. Сейчас времени было больше половины шестого — солнце, скрытое дождевыми облаками, уже садилось? Насколько оно было близко к горизонту? Небо могло сейчас быть таким же красным, как эти цветы? Эрен молчал долго — наверное, тоже не до конца понимал, что делать с тем, что между ними происходит. Никто из них не скажет, что их отношения всегда были простыми и понятными, как монетка, но по крайней мере, в них не приходилось сомневаться. Когда они были помладше, Эрен мог просто воспринимать её как что-то само собой разумеющееся под боком, и Микасе было достаточно хотя бы этого. А сейчас… она понятия не имела, что он о ней думал. Она не хотела знать. В итоге, молчание всё-таки стало слишком натянутым. Эрен никогда не был особо терпеливым. (За одним исключением. Микаса не знала, сколько именно он вынашивал этот план — как минимум, большую часть года — но когда он состригал волосы, застрявшие в снаряжении и ласково говорил, что позже она снова их отрастит, он уже знал, что случится переворот.) — Ты в порядке? Голос стал ещё глубже, и звучал не как вопрос, а как приказ. «Ты в порядке», обязана быть. Она снова коротко кивнула. Спустя недолгую паузу, ей удалось заставить пальцы шевелиться и продолжить работу над наполовину законченным цветком. Просунуть иглу в ткань, вытащить с другой стороны и обратно, создавая аккуратную нежно-розовую линию. Изо рта вырывалось автоматическое «а ты сам как?» в ответ, но Микаса сомневалась, что в какой-либо близкой перспективе будет подобное спрашивать. Уж кто, а он в порядке. Он выглядел таким же здоровым и крепким, как и раньше, разве что немного уставшим. Его лицо было немного бледным и под глазами залегли тёмные круги, но она даже не хотела знать, что мешает ему спать по ночам. «Он — последний, кто должен спать спокойно», подумала она, но злоба, которой питалась эта мысль, превратилась в глухую печаль. Микаса сглотнула комок в горле, не понимая, куда сейчас пойдут её мысли. — И давно ты?.. — «стоишь там»? «Вернулся»? «Всё закончил»? Нет, она не знала, что спрашивать. Она не знала мыслей в собственной голове и не была уверена, что знает что-либо в принципе. Эрен вздохнул — протяжно и шумно. — Пару минут. Только что вернулся. Если меня опять потащат на эти сборища, я клянусь… — он прервался на полуслове, что было довольно умным решением. Поразмыслив над словами, он сказал: — У тебя огонь почти потух. Камин у дальней стены мерцал низким красным огнём, почти что незаметным среди брёвен. Микаса до сих пор не замечала — ей и так было холодно настолько же, насколько холодно сейчас. Она будет мёрзнуть вне зависимости от температуры в комнате. — Всё нормально. — Микаса, тебе… Не надо так. Она случайно перевела взгляд на него, взгляд упал на его плечо. Лучше туда, чем смотреть ему в лицо (хоть отчасти его она тоже видела), и она сосредоточилась на его нагрудном кармане с нашивкой Крыльев Свободы — она всегда там была, и сейчас смотрелась неуместнее всего. — Не надо как? — Не надо настаивать, что тебе никогда ничего не надо, — он выпрямился, прошёл за дверь. Он уже успел снять галстук и распустить волосы. Он тяжело топал по полу, стуча подошвами солдатских ботинок о узорчатый деревянный паркет, что выглядел темнее, чем утром, когда Эрен пришёл в первый раз, и не отражал весёлое сияние огня. — Очевидно же, что это неправда, — продолжил он, подходя к камину и открывая решётку с резким скрипом, бьющим по её ушам не хуже человеческих криков. — Тебе нужно… Он замолк, выкладывая в камине приготовленные, разрезанные на четвертинки брёвна. Его с толком, с расстановкой выверенная система была совсем не той, которой их в кадетском корпусе обучали на курсах выживания, и определённо не так разводили огонь его родители. Где бы он этому ни научился — это случилось без неё. Этим ли странно сложенным костром он согревался в траншеях, что паутинами тянулись по пустыне у форта Слава? Это были остатки от походной культуры других народов? Семья Рамзи так же огонь разводила? Нет, она не могла вспомнить. Несмотря на все свои мысли о той ночи в Марли — что в последние несколько дней, что на корабле, или в самолёте, или на спине Фалько — она больше думала о том, что могла бы изменить, а не о том, что можно было бы сохранить в памяти. Микаса уставилась на руки, в которых лежало одеяло. Её старая потёртая повязка всё ещё была намотана на запястье, прикрывая мамин фамильный герб. Она вышивала одеяла так, как мама её научила — для ребёнка, чья мама оказала небольшую помощь в том, что эти знания больше никто, никогда и никому не передаст. Мама Микасы говорила, как важно сохранять традиции предков, потому что они — последние из своего рода. Микаса, в свою очередь, не чувствовала особого родства с Хизуру, никогда не стремилась искать там своё место, но сам факт их существования означал, что мама зря переживала. Они ведь никогда не были последними, и традиции носил кто-то ещё. Что ж, теперь Микаса точно последняя. Бледно-розовая нить в игле образовала форму цветов, что росли на Парадизе. Микаса могла представить, как тем же цветом обводили форму лепестков вишни, о которых Киёми так много рассказывала. Одеяло — шёлковое, не льняное; красное или золотое — не белое. Эрен закончил с камином, поднялся и повернулся к ней, освещённый тёплым жёлто-оранжевым светом. Тени частично скрывали его лицо, а в завесе длинных тёмных волос оно и вовсе выглядело незнакомым. Он выглядел незнакомцем ещё сильнее, чем в Либерио, даром, что был одет в свою выцветшую военную форму — а может, в ней и было всё дело. Потому что это было совсем уже не то — рукава слишком короткие для его запястий, рубашка была маловата и обтягивала плечи. Под его кожей было что-то ещё, что-то неизведанное. Но не новое. Она уже переступила через наивность полагать, что ему можно внушить какие-то новые идеалы. В последний раз, когда она пыталась поднять эту тему, что он ей сказал? Что она просто рабыня его воли, и что он не переносит её вида. Он соврал. Она знала, что это неправда — во всяком случае… частично. Эрен всяко заботился о ней так, как умел только он, и в этом она не сомневалась… наверное. Прямо сейчас он уставился на неё с особым вниманием, и прочитать выражение было сложно, но это явно не злость из-за её больной привязанности. И она могла… в случае чего смогла бы ему сопротивляться. Она уже тогда сопротивлялась. Она пыталась с ним бороться. Это ведь считалось за попытку? Может, поэтому он начал проявлять эту тухлую извращённую заботу о её ранах и тепле — потому что он нёс за неё ответственность, как за пташку, которой сам подрезал крылья? Точнее, переломал их. Эрен смотрел на неё с таким же напряжением, с которым мог изучать прибитую к доске бабочку — его взгляд давил настолько же сильно, как и вес марша колоссов, давил её грудь. Она почти набрала воздуха, чтобы попросить его отсюда выйти, но он перехватил это дыхание. — Что с рукой? Она подавилась воздухом. А что с рукой? — В смысле? Его ладонь дёрнулась вперёд, будто он хотел подбросить ей мячик. — В прямом. У тебя палец в крови. — А, — Микаса глянула на тусклое красное пятно на коже. Как он смог увидеть? Её пульс снова застучал в месте укола — слишком мало комфорта, за который можно было зацепиться и почувствовать тепло от огня вместо боли в пальце и в ноге. — Ничего особенного, — и пришлось добавить, потому что молчаливое недовольство Эрена звучало слишком громко: — Я укололась иглой. — Зачем? — спросил он, будто укусил. Микаса моргнула. Несмотря на лёгкую боязнь и растерянность, она старалась держаться спокойно. — Я же не специально. Его челюсть дёрнулась — но он резко вдохнул и оборвал слова, которые даже не начали звучать. А потом набрал воздух ещё раз. — Хистория сказала, это для её дочери? Микаса кивнула, чувствуя облегчение. Ребёнок — маленькая Имир Рейсс с плоским подбородком, пушком светлых волос и светлыми полуслепыми глазками — лёгкая тема для беседы. Интересно, принесёт ли её Хистория, чтобы познакомить их лично. Конечно, не этим вечером — если собрание закончилось меньше получаса назад, ей наверняка нужно было самой провести время с ребёнком, а потом, скорее всего, она пойдёт сразу спать. Микасе тоже хотелось спать. В голове помутнело, мысли сбивались в кучу, но одеяло хотелось закончить сильнее. Хотя бы закончить ландыши по бокам. Хотя бы этим поводом держаться подальше от того, что ей может присниться. С глубоким вдохом она продолжила вышивать, но теперь пальцы чувствовались деревянными и тяжёлыми под пристальным взглядом Эрена, и каким-то образом от одного его присутствия начиналась паника. Эрен пришёл сюда, стоял прямо здесь, это был тот самый Эрен, начало её, и её же конец, каким он всегда был, и… каким сейчас не являлся. До сих пор она как будто смотрела на него исключительно в профиль, наблюдая благородный изгиб его носа, угол скулы, красивые ресницы у изумрудного глаза — а теперь он внезапно повернулся к ней полностью, показывая вторую свою половину с голыми костями и горящим окровавленным мясом. Он всегда таким был, а Микаса чувствовала себя последней пустоголовой дурой, потому что до последнего об этом не знала, хотя находилась ближе всех и могла одной из первых почувствовать предательский запах дыма. Она предпочла греть руки у лесного пожара, а теперь удивлялась, что её окружало пепелище. — Можно мне… — начал Эрен, делая к ней всего полшага. Она тут же подняла к нему глаза, выравнивая дыхание и не позволяя боли в глазах стать настоящими слезами. Её сердце и так раздирало в груди, что она едва сдерживалась от истерики. Он сглотнул и продолжил: — Можно мне… сесть? Рядом? Да что угодно, лишь бы не смотрел на неё, словно дикий кабан, готовый идти на таран. Она кивнула, и Эрен подлетел к её кровати, как будто она отвязала какую-то верёвку. Он держался у изножья настолько близко к краю, что она почти запереживала, как бы он на пол не упал — и через секунду он переполз мимо неё на одеяло, совсем как в детстве, и устроился спиной к стене как можно дальше. Она как никогда хотела сказать ему «спасибо» за эту дистанцию. Всё-таки, когда он уселся, дышать легче стало. Позади него не горел огонь, никакой мерцающий свет не освещал края его тела, подчёркивая эти странные новые изгибы и все события, которые за десять месяцев сделали из него незнакомца. И ботинки он не снял — хоть и идеально чистые, даже на подошвах — но он никогда не любил снимать обувь и так и ложился спать. Он никогда сам не вспоминал разуться, несмотря на то, сколько раз тётя Карла его за это ругала и сколько раз Микаса на это указывала. Впрочем, когда она указывала, он сразу обувь стягивал. Сейчас она даже не попыталась об этом сказать. Эрен расслабился у стены, его лицо чуть поморщилось, а потом всё напряжение начало уходить, как кровь вытекала из раны, пока он не оказался в положении полулёжа, сложив руки на животе. Он не открывал глаза так долго, что Микаса подумала, что он уснул, а потом «бога ради, что делать, если он здесь уснул?», но тут он вздохнул и открыл глаза, глядя прямо на неё. Вся её сонливость тут же выветрилась. Он выглядел таким уставшим, усталость осела в его костях — и его ленивый взгляд из-под полуприкрытых век сменился широко распахнутыми глазами. Его взгляд прослеживал каждый сантиметр её лица, каждый изгиб и впадинку так же тепло и реально, как ощущалась его рука на затылке десять месяцев назад, когда он стриг её волосы. На коже от его взгляда выступили мурашки — какая-то новая паника, растекающаяся по коже. — Прости, я… я… — запинаясь, прохрипел он, а потом просто фыркнул и отвернулся, закусив губу. «Он никогда не умел говорить наедине», подумала она, и мысль ощущалась такой далёкой. За что он вообще извинялся? Он так сказал, будто это было «прости, что потревожил», но ему не нужно было за это извиняться. У него был целый пустой, выжженный мир за пределами острова, на котором ему следовало сеять свои извинения — а уже потом пытаться дарить своё скудное «прости» ей. Микаса просто коротко качнула головой и приступила к шитью. После этого они довольно долго сидели в тишине. Ей почти удалось вернуться в то состояние полу-медитации, когда она думала только о том, чтобы контролировать монотонные движения и следить за красотой стежков. «Ландыши — символ чистоты», продолжала она свои мысли, «чистые, как прекрасный невинный младенец. Ландыши означают путь к счастью, и пусть маленькая Имир всегда его находит». Однако она продолжала чувствовать на себе тяжесть его взгляда и никогда бы не смогла полностью от него абстрагироваться — не прошло и секунды, чтобы она не чувствовала себя приколоченной к этому месту на кровати. Он смотрел, и смотрел, и смотрел в могильной тишине и каменной неподвижности. Если таким образом он пытался сделаться как можно незаметнее — это не сработало. Она закончила ещё три цветка и скудный серый свет из окна полностью померк к тому моменту, как затёртая сдерживающая лента на её груди разорвалась. — Тебе никогда не нравилось сидеть и смотреть, как я вышиваю, — сказала она, слова вылетели на одном дыхании. — Неправда, — ровно бросил он. — Нет, правда, — она воткнула иглу в подушечку, прежде чем вытащить из ушка розовую нить. — Ты начинал… ныть, пока я не уходила играть с тобой во что-то интересное тебе. — В то время мне хотелось, чтобы ты обратила внимание на меня, а не свои нитки, — он звучал таким же уставшим, каким выглядел. В словах, процеженных сквозь зубы, закралось отброшенное сопротивление — будто он не хотел этого говорить, но умалчивать просто не было смысла. — Сейчас, наверное, мне стоит довольствоваться тем, что и так есть. «В то время я могла взять эту иглу между пальцами и сломать напополам», а сейчас она напряглась так быстро, что со стороны походило на резкую дрожь. Краем глаза она увидела, как Эрен выпрямился. — Что случилось? Тебе опять похолодало? — Прекрати, — буркнула она, и Эрен тут же замер. Микаса закрыла глаза и покачала головой, чувствуя, как заправленная чёлка выпадает из-за ушей. — Т-тебе не обязательно это делать. — Делать что, — надавил он. — Переживать за тебя? Ты сама за себя не подумала, даже когда я говорил… И его рот захлопнулся так сильно, что клацнули зубы — единственный звук, прозвучавший в этой комнате на долгую, тягучую секунду. Она знала, что он тоже вспомнил ресторан. Её пронзило ужасным горьким холодом, как будто её раздели догола и выгнали на мороз. Кристаллики льда прорезали кожу, проникли в кровь и налипли на стенки жил. Мысль о тепле казалась настолько далёкой, что Микаса не могла вспомнить последний раз, когда его ощущала. А потом в камине вспыхнул огонёк — бревно разломилось, в дымоход полетели искры. — Ты же знаешь, что я не думаю то, что тебе тогда сказал? — спросил Эрен с мягкой настойчивостью. — Да… знаю, — ответила она. К её ужасу, голос всё-таки звучал плаксивым. — Нет, подожди, — резко продолжил он. — Нет-нет-нет, Микаса, послушай, я тогда соврал, понимаешь? Обо всём. Ни… ни одно слово, что я тогда сказал, не было правдой, слышишь? Ты должна понимать, что это всё враньё, ты ведь никогда не поступала так, как сама не хотела… Помнишь, ты меня через плечо швыряла в кадетке? Думаешь, мне так сильно это нравилось? Ты же помнишь, что я злился и кричал, и ты всё равно меня утаскивала. И поэтому этим утром, Микаса… Я правда не хотел… — Прекрати, — взмолилась она. Игла выпала из её рук, тут же сжавшихся в кулаки — она прижала ладони к груди, испачканный в крови большой палец лёг в ложбинку между ключицами. — Микаса, — он приподнялся на колени, но ближе не подвигался. Они смотрели друг на друга: она — нервно; он — настойчиво, решительно. — Микаса, любимая, я тогда соврал… — Пожалуйста, не называй меня так! — прокричала она, что из лёгких вышел весь воздух; с таким же успехом он мог ударить её под дых, или сбросить с лошади, или застрелить именно в то место над грудью, где она прижималась руками. Как он… Зачем он… Нет, это не… Это неправда, он не любит, это невозможно, потому что если всё-таки любит, то… То… Эрен замер. Очень медленно его лицо отмирало, челюсть напрягалась, пока он не сглотнул. Он так и остался сидеть на другом краю кровати, с разведёнными коленями, руками, сложенными на бёдрах, и его взгляд ни на секунду с неё не сдвинулся. Она плакала. Она так обещала себе, что будет держаться, но теперь перед глазами всё затуманилось, а по щекам покатилась тёплая влага. Эрен смотрел на её лицо, его глаза прослеживали дорожки слёз так, как хищник выслеживает мышь — оставаясь на одном месте, не шевелясь. Так же он смотрел на неё в ресторане — просто довёл её до слёз, а потом сидел и смотрел с каменным невозмутимым выражением. На этот раз Армина здесь не было; прошла всего неделя, и Армин её здесь бросил, а Эрен называл её любимой, а не рабыней, говорил, что с детства любил её, а не всегда ненавидел, и впервые за всю жизнь Армин бросил её вместо того, чтобы от этих слов защитить; если бы он всё ещё был рядом, она бы никогда не попросила его уехать, у неё бы просто язык не повернулся; потому что сила, которая делала Микасу Аккерман собой последние десять лет, исчезла, и Эрен этому откровенно улыбался, и это что угодно, но только не любовь (ни в едином настоящем, достойном смысле), потому что любовь — это другое, потому что Эрен на любовь не способен, потому что Микаса этой любви не заслужила. Потому что если Эрен правда её любил — получается, она могла остановить трагедию ещё до её начала? Она тут же замотала головой — нет-нет-нет-нет. Влияние его присутствия было неизбежным, будто Эрен забрал неизмеримую массу своего титана-Прародителя, и вжимал этим давлением её в себя. Его взгляд прожигал так же, как жар его армии колоссов испепелил Ханджи. Давление воздуха между ними усиливалось с каждой секундой, что стояла тишина. Сейчас он обладал такой атмосферой вокруг себя, что Микаса боялась, как он может её раздавить. Где-то в далёкой гостиной часы пробили шесть (один звон был медленнее, чем четыре удара её сердца), но никто из них не отвлёкся. А когда отбил шестой, Микаса сглотнула желчь. В горле пересохло, губы предательски дрожали. Она открыла рот, не до конца понимая, куда собралась вести этот диалог. — Про мои головные боли… ты сказал правду. — Микаса, головные боли бывают у всех, — тяжело проговорил он; хрипло, будто цедил сквозь сломанные зубы. Но конечно, всё с ним было хорошо. Эрен был такой же красивый, как всегда — идеальный, словно принц из сказки. — У меня самого голова постоянно болит. — Но я же… помню, — продолжила она, желая, чтобы он привёл неопровержимые доказательства. — Ту ночь. Маму с папой убили, а ты… убил тех людей. Когда мы догнали Дрожь Земли, я собиралась драться с тобой, но у меня резко начинала болеть голова. Как ты и сказал, я пошла против твоей воли? Рабство Аккерманов пыталось меня остановить? Она хотела, чтобы он раз и навсегда закрыл эту тему со связью между Аккерманами и их «хозяевами». Это было сейчас нужнее, чем все его попытки утешить её и согреть — чтобы он перестал вешать ей лапшу на уши. Эрен закрыл глаза. Долго не отвечал. — Ты помнишь, что я тогда сказал? — спросил он, чуть ли не шипя от яда. — Голова болит, потому что… «настоящая девятилетняя Микаса пытается вырваться на свободу»? Никакой ребёнок не захотел бы вырваться на свободу в разгаре Дрожи Земли, это глупо. — Тогда почему у меня болела голова? — если она действительно была его марионеткой, последней из длинной очереди его сломанных игрушек, то лучше знать об этом наверняка. Повисла ещё одна пауза, в которую он шевелил челюстью, пытаясь собрать на языке правильные слова. Её не интересовало, какими красивыми описаниями он ей это преподнесёт — лишь бы правду говорил. — Из-за обезвоживания, наверное, — предположил он. — Из-за высоты, из-за давления, из-за стресса. Из-за Прародительницы Имир Фриц, которая заглядывала в головы всем подряд, чтобы посмотреть чужую точку зрения, но только твоя кровь ей сопротивлялась. От этого голова могла и разболеться, — он открыл глаза: зелёные, чуть настороженные и искренние. — Это и есть настоящая сила Аккерманов, Микаса. Ты свободна от любого влияния Прародителя. На этом острове ты самая свободная из всех нас. — Была свободной, — поправила она. — Силы Аккерманов больше нет, — Микаса уставилась на балдахин над кроватью. Знакомая синяя ткань, знакомые вышитые золотом цветы. Она выдохнула, что прозвучало сдавленным рыданием. — Если в этом моя сила и заключалась, то почему ты выставил её доказательством этой связи раба и хозяина? Откуда ты вообще об этом узнал? — Да выдумал я! — выплюнул он. — Я испугался, понимаешь. Думал, что только из-за этого ты идёшь за мной куда бы то ни было, защищаешь… всё такое. Когда я был в Марли, у меня было слишком много свободного времени, и слишком мало поводов чем-то себя занять, и я просто сидел и часами думал обо всём. Я не… верил, что важен для тебя, просто потому что это я, и выдумал этот бред, чтобы себя замучить. Мы с Зиком об этом правда разговаривали, и знаешь, что, Микаса? Он понятия не имел, что я несу, и сказал, что это полная бредятина! И мне стало так легче на душе, потому что если бы я оказался прав, и я сломал тебя ещё в детстве, и всё, что между нами было, оказывалось простой привязкой раба к хозяину, то у меня бы совсем ничего не осталось. Понимаешь? Я выдумал всё это самобичевания ради, а потом… вывалил на тебя. Я думал… это сработает с тобой тоже. Микаса выпустила болезненный стон. — Зачем? — её голос разрывался на куски. Она облизнула губы, чувствуя привкус солёных слёз. — Зачем ты об этом соврал? Его глаза странно сверкали — чем-то более тяжёлым, чем сдерживаемый плач. — Я думал, так будет лучше, — тихо ответил он. — Хотел, чтобы ты не пошла за мной и не пострадала. И чтобы Армин держался подальше, вместе с тобой и остальными. И… я думал, потом тебе будет легче. Знаешь… если бы всё закончилось по-другому. Она задрожала в рыданиях, грудь зашлась спазмами. Он хотел, чтобы это стало его последними словами для неё? — Да что… должно б-было стать легче? Он пожал плечами, губы сжались в тонкую линию. Когда они были детьми, всегда было легко понять, что Эрен вот-вот расплачется. Когда он перерос эту свою чувствительность, её умение читать его оказалось полностью бесполезным, но сейчас… его дыхание сбилось. Она не хотела, чтобы он сейчас плакал перед ней. Что угодно, но пусть не плачет. Лучше пусть… — Было бы не так скорбно, — просто сказал он. — И я подумал… если бы ты пошла за мной, у тебя бы получилось. То есть, выйти против меня уже с мечом. Ты ведь всё-таки собиралась. Я подумал, если ты будешь меня ненавидеть, это поможет быстрее решиться. В её животе будто кто-то открыл засасывающую бездну — услышать это было ни черта не легче. — Ты п-правда думал, — пролепетала она, как обиженный ребёнок, — что это заставит меня тебя ненавидеть? Он еле слышно хныкнул и помотал головой. — Я понимаю, Микаса. Я сам всё понимаю, — он потянулся рукой выше, чтобы схватить себя за волосы. — Я не знаю, чем тогда думал. У меня в голове чёрте что творилось, если честно; я просто пошёл к вам, не знал, что именно говорить, и… выдал всё, что было на уме. Это было по-идиотски, я правда знаю, и я знаю, что поступил кошмарно. Я наговорил вам кучу вранья просто так, и мне правда очень стыдно за это, — он выдал какое-то горькое подобие усмешки. Так же горько звучал его смех, когда он услышал, что Саша умерла. — К слову, о головной боли. У меня самого чудо, что голова не взорвалась с такими болями, — его пальцы ослабили хватку на волосах. С губ сорвался едкий смешок. — До сих пор раскалывается. Микаса вытерла глаза кулаком. Эрен хорошо выучился врать, но ей хотелось верить, что кем бы они друг другу ни были, она не просто привязанная кровью марионетка. Потому что она всё равно не сдержала своей заботы. — Даже сейчас? Он закрыл глаза и кивнул, жалко потирая свои виски. — Постоянно, если честно. Вот уже, м-м-м, наверное, полгода не успокаивается. В последнюю неделю вообще было хуже некуда. Вот тебе настоящий пример волшебных титанических головных болей, — Эрен снова смотрел на неё, и его кривая улыбка стала чем-то более искренним, хоть горечь и не исчезла. — Поэтому я продолжаю вламываться сюда, понимаешь? Я сам знаю, ты хочешь, чтобы я свалил подальше, но… боже, только рядом с тобой моя головная боль проходит. Она поковыряла рукав халата. Нет, она ещё недостаточно ясно мыслила для таких откровений. Её мысли ходили по шаткому кругу, слова и идеи наслаивались друг на друга. Боль занимала слишком много места в голове. Её не хватало во всём этом разбираться — она устала, ей было обидно и печально, и так больно, что болело всё её тело. Эрен признал, что все его слова ненависти были произнесены без особо толковой причины, и теперь говорил ей другие вещи — но он всё ещё разорвал её на части, вырвал из её тела всю силу, а потом этой проделанной работе улыбался. И сейчас он тоже улыбался. То, о чём он говорил — не любовь мужчины к женщине. Он не любил её в этом смысле. Рассказывая ей все эти нежности и душевные признания, он просто пытался поднять ей настроение, будто потакал ребёнку. Он ведь то же самое в детстве делал — играл с ней в куклы и не жаловался, даже если ему самому хотелось выйти на улицу. Она не просила у него этих одолжений с барского плеча. Прямо сейчас она не хотела от него ничего, и тем более полу-смиренного подчинения и притворной любви. Она не хотела, чтобы с ней здесь носились, как с беспомощным ребёнком ещё более мелким, чем, когда она была связанной в охотничьей хижине много лет назад. Но сердце, разодранное на кровавые ленточки, жалко добавило: не хочу, чтобы у него болела голова. Микаса отвернулась к огню, бархатному сиянию, еле видимому из решётки. Комната наполнилась теплом, но она этого не чувствовала. Эрен, конечно, любил приукрасить и смягчить углы, но вряд ли об этом он соврал. В этом случае, он бы… повёл себя по-другому. Микаса не знала, как именно, но определённо не так. Тугой перепутанный узел колотился под рёбрами, царапая лёгкие. Нормально дышать не получалось. Она пыталась через силу, потому что или так, или она попросту разрыдается — и этого она не хотела. — Микаса, — позвал Эрен. Он помялся, но всё же продолжил: — Микаса, ты дрожишь. — Потому что я плачу, — произнесла она, и как по сигналу, её тело тряхнуло от спазма, а зрение снова затуманилось. Слёзы ощущались, как сплошные соль и огонь — как Дрожь Земли, дошедшая до океана. — Я вижу, — прошелестел он. — Скажи мне, что для тебя сделать? Хочешь, принесу тебе кучу одеял? Чем тебе помочь? Кого-то позвать? — Я хочу… «Хочу Армина», хотела сказать она. «Хочу к маме; хочу, чтобы нога не болела; хочу не быть здесь в полном одиночестве; хочу, чтобы Саша не умерла; хочу, чтобы Армин меня не бросил; хочу, чтобы Хистория не была согласна тебе помогать; хочу, чтобы ты никогда не начинал Дрожь Земли. Хочу, чтобы в этом мире осталось хоть что-то хорошее…» — Я хочу… — её голос сорвался на шмыганье носом. — Хочу… закончить это дурацкое одеяло на крестины Имир. — Х-хорошо, — он покивал ей с бешеной готовностью, такой нетерпеливый. — Я мог бы… я… не знаю, как вышивать. Я не могу помочь с одеялом, но… — он окинул её смущённым взглядом, прежде чем откашляться. — Хочешь, чтобы я… был здесь? Хочу не быть здесь в полном одиночестве. Она бы не просила его об этом. Она не могла… принимать от него подобные утешения, просто нет. Она настолько катастрофически подвела жителей внешнего мира (даже если изначально у неё не было шансов его остановить, ни в процессе, ни предотвратить заранее), не могла она просить их убийцу погладить ей волосы своими окровавленными руками. В итоге, Микаса отвернулась. Теперь он вызывал в ней совершенно новую нервозность, которой она никогда рядом с ним не испытывала. Раньше, она рядом с ним чувствовала себя сильной, способной на многое (сейчас, конечно же, его присутствие от этого далеко), а теперь она ощущала нечто необъяснимое — как молнии, трещащие прямо на коже, лёд в жилах, тяжесть воздуха, способная раздавить её прямо здесь; и фантомную боль, которая ещё не ушла, но уже не так сильно покалывала. И сердце в груди, разорванное в клочья, и чувство, будто под кожей что-то стёрлось, и кусающие спазмы в ноге, и холодную пустоту в костях. Так было больно. И она не хотела оставаться в полном одиночестве, даже если язык не поворачивался сказать ему «да, пожалуйста, останься со мной и не бросай больше никогда». Но слегка кивнуть ему получилось. Это вышло настолько дёргано и почти незаметно, что он бы не заметил, если бы не следил за ней своим пристальным хищным взглядом — и он заметил, и этого было ему достаточно. — Хорошо, — сказал он, одновременно грубым голосом и с нежным желанием её утешить. Он подвинулся, подтянул ноги к груди и сложил локти сверху, как маленький ребёнок. И сказал: — Спасибо, Микаса, — как будто это она сейчас ему преподнесла самое большое утешение на свете. Чувствуя, как узел в груди затягивается, она вздохнула. От спазмов в горле по голосовым связкам неприятно резануло. — Только ты можешь?.. Пожалуйста, мы можем больше не разговаривать? Эрен глядел на неё широко раскрытыми глазами, будто пытаясь вобрать в себя как можно больше её образа. — Если ты так хочешь. Вот и всё. На этом она взяла тёмно-зелёную нить из швейного набора, скрутила кончик и сложила вдвое, чтобы она не загнулась при попытке вдеть в иглу. «У Эрена глаза того же цвета», медленно понимала она, и не могла дать названия эмоции, что расцветала в её груди. Что бы ни отразилось на её лице при этом, Эрен чуть подался вперёд — но спасибо, как и договорились, он ни слова не произнёс. Очередное его щедрое одолжение. Микаса закусила губу, ожидая, чтобы слёзы поскорее высохли на глазах — а потом закрепила нить и взялась за стебельки ландышей.

***

В конце он сам понял, что ему пора уходить. Микаса, его милая девочка, всё-таки позволила остаться. Он пытался загладить свою вину, как только мог — не заводил сам разговор, добавлял поленья в огонь, согласно кивал, когда она спрашивала, хорошо ли вышли очередные милые цветочки на вышивке. В какой-то момент он понял, что она ещё с завтрака ничего не ела, и пошёл распорядиться, чтобы Микасу накормили. Ей приготовили рагу из свинины с лимонным соком, петрушкой и чёрными трюфелями; картошку, обжаренную в жире от бекона, с чёрным перцем и тмином; свежие булочки и жаренную брюссельскую капусту. Ей презентовали даже кусочек шикарного шоколадного торта с засахаренной клубникой сверху, от чего у Микасы чуть глаза не выпали, так сильно она удивилась. «В конюшнях Брауса так не питаются», издевательски пропел внутренний голос, и Эрен засунул эту мысль так глубоко, как только смог — даже если это было правдой. Они ели прямо на кровати, как безнадзорные дети, но тарелки всё-таки сложили и оставили на краю подноса. Микаса съела не так много, как по-хорошему следовало бы, но она не начнёт чахнуть от голода, и хотя бы этому он мог порадоваться. Да, ему стоило заткнуться и принять то, что она даёт, даже если она была для него… не меньшим, чем обычно, и была достойна большего, чем какой-то минимум, который его устроит. Но мысли в этом направлении были полнейшей глупостью. Они на далёкие-далёкие километры были далеки от положения, о котором он на самом деле мечтал — настолько, что думать об этом было не просто бессмысленно, но вредно. Учитывая, как она отреагировала, когда он случайно сорвался на нежности, он мог только догадываться, что с ней станет, если он даже предположит идею чего-то отдалённого и в горах. Он вздохнул, контролируя себя, чтобы не хмуриться. Это был бы полный инфаркт. Не то чтобы он активно размечтался — просто… ему так хотелось назвать её «любимой», и он так устал, он долго не высыпался, и задремал, чтобы увидеть полуреальный сон про их домик. Домик в горах, куда Микаса так и не явилась. Говоря о её головных болях, Эрен видел, как сильно она хотела знать правду, но даже не подумал чувствовать себя виноватым, когда соврал ей. Было бы очень несправедливым объяснить, что да, это было его влияние, и его попытки забрать её к ним домой. Потому что тогда, слово за слово, ему бы пришлось своими неуклюжими словами распутывать этот клубок до конца, а он не был уверен, что смог бы объяснить так, чтобы она всё поняла правильно. Лучше скормить ещё немного красивой лжи, Микаса всегда принимала её на «ура». Эрен отмахнулся от накатывающей злости, потому что именно это и было самым нечестным по отношению к ней. Микаса была такой доброй к нему — намного добрее, чем он заслужил — но его присутствие сказывалось напряжением в её теле. Её руки иногда слишком резко дёргались над одеялом, когда он снова давал знать о себе. Её плечи были напряжены, как в первые минуты и месяцы после проявления его сил Атакующего титана — но сейчас, конечно, она не пыталась его от чего-то защищать. Она была добра, но рядом с ним не могла полностью расслабиться. Вот он бы, к примеру, расслабиться здесь смог бы (несмотря на её беспокойство, от одного пребывания с ней его настроение сглаживалось), но не собирался насильно ложиться здесь спать. Ему было достаточно этих часов, проведённых в тишине, и он не попросит у неё большего. Не хотелось её спугнуть. С неохотой, Эрен оттолкнулся на локтях — и Микаса со скоростью загнанного кролика повернула голову, глядя, как он сначала садится, а потом сдвигается к краю постели. За весь вечер он двигался достаточно, чтобы оказаться к ней немного ближе, но не настолько, чтобы дотянуться и свесить ноги сразу на пол. Сжав кулаки, он отвернулся. Если бы продолжил смотреть — наверное, не смог бы заставить себя уйти. — Уже поздно, — сказал Эрен, прикрывая глаза. — Тебе надо отдохнуть. Судя по шуршанию, она отложила одеяло. — Ты уходишь спать? — Да. Собравшись с духом, он встал — в ту же секунду боль в затылке воспротивилась, и он поднял руку, слабо хватая себя за волосы. — Пока я не ушёл, тебе что-нибудь нужно? «Попроси меня остаться», хотел умолять он. «Скажи, что я тебе нужен». — Нет, — она чуть покачала головой. — Всё нормально. Эрен кивнул и взял поднос с недоеденным ужином и грязной посудой. — Не просиди над этим всю ночь, — и когда она только что-то сдавленно промычала, его дёрнуло спросить: — Ты пойдёшь на крестины? — Что? — Хистория сказала, ты шьёшь им одеяло на завтрашние крестины. Ты сама пойдёшь? Микаса отвела взгляд. — Сомневаюсь, что мне там будут рады. — Почему нет? — нахмурился он. — Вы же с Хисторией хорошие подруги. В любом случае, у неё здесь никого настолько же близкого нет. Уставившись на него, она медленно моргнула. Её губы так восхитительно приоткрылись. — Я убила, по крайней мере, восемь йегеристов в порту. Другие вполне могли умереть от потери крови или других травм, которые я оставила. И я пыталась… Я пошла вместе с… Мы хотели тебя остановить. — Да, я помню, — отмахнулся он. — Но ты — моя… — «любимая». Никакого другого подходящего термина для Микасы не существовало. Каждая частичка любви, которую он мог в этой жизни испытывать, сосредоточилась в одной точке и обрела форму его вырвавшегося из груди сердца, сейчас находящегося в её руках. И всё же, он стиснул зубы: — Моя семья, или как там тебе удобно это называть. Мне всё равно, что ты сделала, а если не всё равно кому-то другому — они ничего не скажут. Он удовлетворённо вспомнил собрание офицеров, это короткое обсуждение проблемы Микасы в столице — и как быстро он его закончил. Но сама Микаса не выглядела особо убеждённой. Сомнение в её глазах, её неверие, что он сможет её защитить, терзали, как кровавая язва. Но у него закончились силы с ней ссориться — именно этим и заканчивались все его последние попытки её поддержать и успокоить, и несмотря на то, что он понимал эту реакцию… Боже, насколько было бы легче, если бы она не сходила с ума всякий раз, когда он… Всякий раз, когда он даже самым окольным намёком пытался сказать, что любит её. И почему именно это её убивало? Ну, да, его любовь — не самая лёгкая ноша, но лучше это, чем все возможные альтернативы. — Ты поспи с этой мыслью, — предложил он. — Хороших снов. — Спокойной ночи, — тихо ответила она. Эрен закрыл за собой. Он прошёл через коридор, что соединял их комнаты, и почти что швырнул поднос с тарелками на очередной из абсурдно огромного количества столов, где-то рядом валялся его галстук. На хрена столько столов? Большинство из них просто стены подпирали и служили подставками для пафосного мусора типа ваз — но были и полезные, всего три в его спальне. Один стол — письменный, на котором росла гора бумаг, как плесень на мёртвом дереве; другой — низкий, карточный стол, окружённый диванами; и третий — высокий, полированный стол с закрученными бронзовыми ножками. Эрен почесал лицо. Смутно он имел представление, что перед сном нужно вымыться и переодеться — или хотя бы разжечь огонь в камине, потому что стояла невероятная холодина. Было ещё хуже, чем оказаться обдуваемым ветрами ночной средневосточной пустыни, в попытках уснуть посреди траншеи, не имея крыши над головой. Было почти настолько же дерьмово, как в любую зиму на Парадизе, когда он был полуголодным сиротой в паршивом приюте. Правда, тогда он не помнил, чтобы столько об этом думал — потому что рядом спала Микаса. Внутри него разгоралась ярость, подпитывая тело теплом и энергией, и с другого бока Микаса прижималась к нему во сне. Его кожа чувствовала холод, но внутрь не проникала. Его лихорадило, он сгорал внутри. Эрен подошёл к кровати, не заправленной с прошлой ночи. Он сидел на краю достаточно долго, чтобы успеть скинуть ботинки и швырнуть их в другой конец комнаты. Он расстегнул пальто, стянул рубашку, бросив её валяться скомканным тряпьём на полу, и забрался под одеяло. Тьма сна утащила его в свои воды, едва глаза закрылись.

***

Его разбудила земля. Эрен застонал, утыкаясь в подушку лицом. Его к этой постели будто горой придавило, и тряска ощущалась ну не настолько сильной, чтобы отсюда двигаться. Он и так примерно был готов к новому землетрясению — со вчерашнего утра, толчки возобновлялись каждые несколько часов, и были настолько слабыми, что можно было убедить себя, что их и вовсе нет. Эрен мог бы и эти проспать, и от этой мысли захотелось расплакаться — ему сейчас хотелось уснуть ещё сильнее, чем когда он в принципе полез под одеяло. Открыв глаза, он увидел полную темень за окном. Низкие стоны и слабые хрипы не затихали, и через минуту Эрен поднялся сквозь головокружение и боль в мозгах, полностью дезориентированный и невыспавшийся. Ну неужели это не могло подождать до утра? Он прошёл через комнату, жуткий шум стряхнул любое ощущение холода. Он так раздражал уши, как скрип ногтями по классной доске, и впивался в кожу. Низкое эхо было почти неслышным и, как и толчки земли, кто-то другой на его месте мог бы всё это проигнорировать. Наполовину потерянный, потирающий глаза кулаком, Эрен распахнул деревянную дверь в комнату Микасы. Сине-золотые оттенки отражали красное свечение из почти затухшего камина. — Микаса? — позвал он, разрезая шум своим голосом. Её пустая кровать уже была идеально заправлена, как в больничной палате. На тумбочке ничего не осталось — ни швейного набора, ни детского одеяла, ни письма Армина, полного яда и сладких обещаний. Остался только моток красной ткани. Её шарф. «Она его не взяла?», пронзило его мыслью, страх разлился от груди по всем венам. «Куда она пошла? Как далеко она успела уйти?» — М-Микаса? Никакого ответа — только стоны разверзающейся земли стали громче, поглощая его голос. Мир начал ломаться на части. От тряски из стропил повыбивало щепки, стулья повалились, и статуи с вазами упали на землю. Без единой мысли Эрен бросился к тумбочке, хватаясь за шарф, и судорожно осмотрелся в поисках хоть какой-то зацепки. В поисках… Огонь потух полностью, и угольки больше не сияли в белом пепле. Комната всё ещё светилась красным — но теперь ярче. Как будто восходило солнце. Эрен подошёл к окну. Горизонт был одной сплошной красной линией, и Эрен пошёл дальше; секунда — и он уже был на улице, минуя старые кривые стёкла и ромбовидные решётки на окнах. Чёрные низкие облака только подчёркивали красный свет. Лунные небесные пейзажи над головой ещё не посветлели. Дождь продолжался, обливая его кожу тёплой, тяжёлой стеной воды. И теперь гром с молнией прорезали небеса, небо дрожало, а земля продолжала свои болезненные вопли и стоны, словно кто-то подстрелил медведя. Багровое свечение стало ярче, мощнее, и с движением облаков, между ними и поднимающейся пылью, можно было заметить далёкую скелетоподобную тень. Эрен шёл вперёд, улицы прогибались под его ногами. Бело-серые булыжники трескались под ним с такой же лёгкостью, с какой разбивались фарфоровые тарелки. Из трещин поднималась пыль; Эрен вдыхал её, и его душило. Мусор забивал горло и лёгкие, не мешая, впрочем, смотреть вперёд. Он видел всё: свет и тень; паникующие толпы, что проталкивались мимо него; дома и строения, рассыпающиеся ещё до того, как он подойдёт. Он видел, как стены обрушиваются и открывают чужие жилища: книжные полки, дверные косяки с отметками роста чьих-то детей, сшитые вручную одеяла, бережно сохранённые газетные вырезки, засушенные свадебные букеты, младенческие носки, детские рисунки, материнские фартуки и отцовские пальто. Дети хватались за свои художества, пока ветер вырывал всё из их рук, а красный тёплый дождь размазывал краски в бессмыслицу. Родители хватались за них и тащили как можно дальше. Хор криков перебивал даже душераздирающие вопли земли; шаги полумиллиона колоссов становились всё ближе, и ближе, и Эрен нависал над ними — Эрен стоял перед ними — где-то далеко звенели церковные колокола. Сам звук уже был насилием над ушами. Землю трясло от грохота шагов, от которого болела голова, а птицы взмывали в небо — и тише ни разу не становилось, а только громче, громче, в сотни тысяч раз громче и чаще, всё ближе и ближе. Эрен шёл вперёд — вслед за своей армией, навстречу своей армии. Его рёбра царапали выжженную землю, ломались на концах и загорались, цепляя собой куски камня, частично гася собой пожары. Отломанные кости вырастали заново, пока он продолжал ползти вперёд, как отвратительная многоножка. Эрен чувствовал это и собственной человеческой грудью, его собственные двенадцать пар рёбер обламывались на кончиках и регенерировали — но запертые под кожей, осколки так и оставались впиваться в мягкие ткани и органы. Словно осколки стекла, они драли его лёгкие, резали по мышцам, проникали в сердце. Эрен поднял руки навстречу ослепляющему свету своей армии, подошедшей совсем близко. В правой руке, полностью окровавленной, он сжимал шарф Микасы, и пришлось усилить хватку, чтобы ткань не выскользнула. От жары его кожа раскалялась и почти что плавилась, как свечной воск, но Эрена ковали в этом пламени ещё до того, как он появился на свет. Боль была сильной, невыносимой, но недостаточной, чтобы убить. Он затянул шарф Микасы на собственном горле. Кровь окрасила его обнажённую, разбитую грудь — и это было правильнее всего. «Где же она?», думал он где-то между нетерпением и волнением. Куда ушла Микаса? И вот, Дрожь Земли подошла к нему. Обжигающая сырая плоть ступни приземлилась в паре десятков метров от него, поднимая в воздух ударной волной. Эрена швырнуло, как мячик из свиной кожи, с такой же лёгкостью скачущий по тротуару. Мир превратился в красные вспышки и песню из криков и шагов. Внутри всё наполнилось адреналином и ужасом — Эрен продолжил подниматься мимо армии колоссов, приближаясь к скелету, которым был он сам, а дождь продолжал лить — тёплый, алый, воняющий железом. Длинные концы шарфа порхали за ним, словно крылья. Точка зрения сменилась — теперь Эрен смотрел сверху вниз на голые головы своих монстров — алую кожу и белые кости. Далеко впереди он видел город, что они топтали. Он никогда раньше не видел подобных мест: дома с синими крышами-куполами, тихое море, до которого не надо скакать часами. Тревога накатывала на него не хуже, чем прибой этого самого моря, но горячее и неистовее, потому что он знал, что этот город — последний, и Дрожь Земли не была прервана насильно, и он был этим напуган. Он открыл глаза — свои глаза — и увидел собственные титанические зубы изнутри. Когда перед ним появилась девочка в лохмотьях, он охнул и отшатнулся — но это не помешало ей потянуться руками, схватиться за окровавленную ткань, намотанную на его шею и потянуть на себя…

***

Когда его разбудил грохот, Эрен дёрнулся от ужаса раньше, чем осознал, что вообще происходит. Он попытался выскочить из постели — но удалось не сразу. Он запутался в пропитанных потом простынях и одеялах, пойманный в ловушке, которую сам же себе и создал, и в слепой панике потребовалось слишком много времени, чтобы освободиться. Его сердце так бешено билось-билось-билось, как шаги колоссов, давящие тротуары; пульс барабанил в ушах громче, чем дождь, разошедшийся с новой яростью. Едва ноги коснулись более-менее не вибрирующего пола, Эрен зацепился одной за скомканную рубашку и чуть не споткнулся — но ему было плевать, он тут же выпрямился и почти что бегом пересёк коридор до её комнаты, рывком распахнул дверь с такой силой, что та впечаталась в стену и… Микаса тихо-мирно лежала в своей постели, свернувшись на боку и сложив руки под щекой. Её тело двигалось от ровного дыхания. Эрена тряхнуло от резкого вдоха, и он продолжал дрожать. Из горла вырвалось прерывистое дыхание; пришлось закусить костяшки пальцев, чтобы не издавать ни звука. Он не смел её будить. Зажав рот одной рукой, другой он схватился за дверной косяк. Колени подкашивались. Лёгкие отказывались принимать воздух. Её комната была почти тёмной, но камин потух недостаточно, чтобы перестали играть оранжево-золотые отблески. В тусклом свечении он видел одеяло, лежащее рядом с воткнутой иглой, как будто она уснула посреди стежка — «и скорее всего, так и случилось», подумал он, пытаясь найти успокаивающее веселье хотя бы в этом. Это было… было бы так мило и немножко раздражающе; его бесило, что она так старается над одеялом для чёртовой ляльки Хистории, и одновременно это было настолько мило, что сердце переполняло обожанием и оно грозило разорваться. Но сердце всё ещё колотилось от фантомного ужаса после кошмара, и Эрен не чувствовал ничего, кроме сладкого, как близкая смерть, облегчения, что Микаса здесь, живая и невредимая. Никто не отнял её у него. «Это пока что», прозвенели голоса в голове. Одновременно Армин, Жан, Хистория и сам Эрен; мама, папа; сёстры, которых родители ему не подарили; сыновья, которых он не породил; люди, которые умерли задолго до его рождения. Пока что никто не отнял у него Микасу.

***

Она не спала. Она услышала, как хлопнула дверь, и почувствовала давящее присутствие Эрена. Дождь слишком громко барабанил, чтобы услышать что-то ещё, и давил унынием, но Микаса была этому более чем благодарна. — Поэтому я продолжаю вламываться сюда, понимаешь? — сказал он несколько часов назад. — Только рядом с тобой моя головная боль проходит. Она не могла взять на себя то, что сейчас переживал Эрен. Просто нет — не после собственного кошмара, продолжающего преследовать наяву. Она не открывала глаза и не смотрела на часы, но подозревала, что проспала даже не половину ночи, прежде чем проснуться в слезах. Боль, ветер, крики, поднимающаяся пыль, жар, чужие бегущие шаги, и она была бесполезна, всех её слов и действий было слишком мало, она бы никак его не остановила, никак-никак-никак… Она контролировала дыхание, пыталась успокоиться, но слёзы всё ещё текли по лицу. Если бы Эрен мог услышать, он бы наверняка отличил задушенные рыдания от спокойного дыхания во сне. Прямо сейчас он на неё смотрел, она это чувствовала. В комнате было достаточно темно, чтобы он не мог рассмотреть её мокрое лицо — и прямо сейчас это было самым большим благословением на её душу. Но раньше… Микаса молча сжала губы, чтобы ничего с них не сорвалось. Раньше, когда они были совсем детьми, и она плакала от плохих снов, Эрен просто заползал в её кровать. Она могла полностью проснуться и биться в истерике, или плакать сквозь сон — в любом случае, он, полусонный, слезал со своей кровати и перебирался к ней, чтобы улечься рядом, закинуть на неё руку и ногу, прижаться к ней пухлым лицом: нос к носу, щека к щеке. Она никогда не понимала, откуда он знал, потому что она старалась быть тише церковной мыши. В половине случаев он даже не говорил ничего, потому что даже ему было понятно, что ему нечем её утешить — но всегда гладил ей по голове и ни разу не засыпал первым. Он никогда не задавал вопросы, даже когда это случилось в первый раз. Но он смог успокоить её слёзы и страхи лучше, чем что-либо иное, и она любила его за это всем своим исцелённым его добротой сердцем. Собирался ли он сделать сейчас то же самое — но десять лет спустя и в совершенно другой жизни? «Сколько детей из-за него не встретят свой десятый день рождения?», думала она, полная печали. И ещё печальнее: «я встретила свой благодаря нему». Она медленно, почти незаметно перекатилась лицом в подушку и задержала дыхание, чтобы не сорваться. Она хотела, чтобы пришёл Армин, её маленький мечтатель с синими, как океан, глазами. Она хотела, чтобы пришла Саша, даже если она никогда не просыпалась от рыданий Микасы, но умела утешать, расчёсывая волосы и предлагая бутерброд с маслом. Она хотела… Интересно, Сашу этому родители научили? Мог ли Артур Браус прямо сейчас нарезать хлеб, намазывать масло, чтобы раздать бутерброды малышам Габи и Фалько, Армину, Энни, Жану и Конни? Она не видела и не слышала Эрена, но чувствовала его присутствие — и в течение минут, растянувшихся в вечность, она думала, залезет ли он в её постель прямо сейчас. Здесь места было наконец-то достаточно, чтобы он развалился звёздочкой. Или он мог бы (Микаса с остервенением драла собственный мозг, который посмел об этом думать) лечь рядом с ней, за её спиной — именно так, как она мечтала в пятнадцать, и в шестнадцать, и в семнадцать. Его колени устроились бы на её икрах, руки легли ей на талию, а лицом он бы зарылся в её волосы. Интересно, что бы она сделала в этом случае. Она бы оттолкнула его? Она бы отстранилась сама? Она бы вжалась с готовностью в его рубашку и ожидала, чтобы он наконец-то начал её гладить? Она бы предпочла быть трусихой и продолжала прикидываться спящей? Она так и не узнала. Спустя какое-то неизмеримое количество времени она услышала звуки его движения — он отходил в коридор, прежде чем дверь со скрипом закрылась. В комнате стало холоднее. Микаса обхватила подушку, прижимая её к груди в надежде, что с достаточным давлением она облегчит хотя бы часть боли в сердце. Она прижалась щекой к шёлковой наволочке и заплакала.