Нейротоксин

      Бездыханное тело Дмитрия лежало на спине, я всхлипнул и закрыл рот рукой. Нет… этого не может быть!       Боги, не забирайте его в мир духов! Он спас мне жизнь!       Спас жизнь, ценой своей собственной.       Ну уж нет! Нет! Я этого не допущу!       Горелов закричал и ударил Федотова по груди кулаком. Алексей сжал одежду Дмитрия пальцами и зарыдал, так что его безнадежный вопль слышали все в округе полутора километров.       Он раскрыл глаза и продолжил бить Дмитрия по груди, пытаясь привести его в чувства.       Ну же! Очнись, идиот! Ты мне нужен! Ты нужен всем нам! Пожалуйста, очнись!       — Дима, вставай! — крикнул Алексей и резко надавил руками на грудную клетку Федотова. Он сделал так еще несколько раз и зарычал.       Я вытащу тебя из того света! Чего бы мне это ни стоило!       Следом к телу Дмитрия подбежал Мельник, начиная мерить чужой пульс на шее. Он нахмурился и раскрыл глаза, ударяя Федотова по щекам.       — Дима… ну же, поднимайся! — Александр тут же выхватил свой телефон и включил фонарик. — Открой ему веки, быстрее!       Горелов судорожно приблизился к чужому лицу и оттянул вверх веко здорового глаза. Серая радужная, зрачок стоял на месте, и только Мельник поднес фонарик к чужому глазу, как радужка стянулась, окрашиваясь синими полосами, а черный зрачок стал узким, как крупица гречки.       — Он жив! — Мельник продолжил мерить пульс. — Ты завел ему сердце! Продолжай давить на грудь!       Алексей оскалился и продолжил продавливать ребра Дмитрия. Парень вдруг наклонился над чужим лицом и вытер свой лоб, убирая волосы.       Горелов опустил нижнюю челюсть Дмитрия и накрыл своими губами его рот. Алексей выдохнул и оторвался от губ Федотова, продолжая делать непрямой массаж сердца. Александр все еще держал пальцы на чужой артерии, дрожа от страха.       — Давай! Пульс есть! — Александр продолжил бить Федотова по щекам.       — Дима! Вернись! — продолжил кричать Алексей. — Ты мне нужен, Дима! — Горелов зажмурился и вдруг почувствовал, как грудь Дмитрия стала высоко вздыматься.       Федотов мгновенно сорвался в приступе сильного кашля, открывая глаза. Он вытянул шею и напрягся, начиная восстанавливать сбитое дыхание.       Живой… я спас его? Я спас его!       Алексей широко улыбнулся и обессилено упал на чужую грудь, продолжая громко плакать. Он крепко обхватил трясущимися руками спину Димы.       Дмитрий удивленно моргнул и перевел взгляд на Горелова. Парни дрожали от холода, налипшая к телу мокрая одежда сковывала движения, поэтому Дима не придумал ничего лучше, как просто убрать свои руки на лопатки Алексея.       — Дима! — Светский встал на колени и посмотрел в глаза друга. — Ты живой… Слава Богу живой!       — Пока еще планировал пожить лет так до пятидесяти минимум, — хрипло пробурчал Федотов и прижал Горелова к себе. Он уткнулся носом в его мокрые волосы и нахмурился. — Все в порядке.       — Ты… — Алексей снова всхлипнул и сорвался в приступе тяжелых вдохов сквозь горькие слезы, — какой же ты кретин… я тебя ненавижу.       Горелов лег щекой на шею Димы и сжался. Федотов тихо усмехнулся и похлопал Алексея по плечу.       — Остынь. Мы живы, все остальное уже неважно, — прошептал он на мое ухо.       Я снова могу слышать, как быстро стучит его сердце. Даже эту его надоедливую хрипоту в голосе я рад слышать!       И все же Дима прав. Остальное уже совсем неважно. Я счастлив, что он рядом со мной, что он дышит, что его глаза горят жизнью, а мокрые ресницы дрожат от холода.       Горелов резко отпрянул от Дмитрия и стал переминаться с ноги на ногу, оттягивая от себя пальто.       — Быстро дайте сухую одежду! — крикнул Мельник. — Давайте, давайте!       Александр с Кириллом помогли Дмитрию подняться на ноги, и Дима чуть не упал обратно на землю из-за слабости в коленях.       Я посмотрел на реку и стянул губы. Вода снова чуть не убила меня. Холодный и теплый потоки резко перемешались между собой, и холодная вода тут же утянула меня на дно… неужели Дима смог найти мое тело под водой лишь ориентируясь на чувства?       Иначе я не могу это объяснить. Он бы утонул, если бы не его развитая интуиция. Интересно, она к нему пришла после частичной потери зрения?       — Дима, ты просто безумец, — Александр стал растирать его кожу на руках. — Ну как можно было прыгнуть в бурлящую воду… зимой?! По которой еще и льдины несутся?! Ты в своем уме? — Мельник стянул губы. — Ты хоть понимаешь, что прыгнув в ледяную воду с головой у тебя мог бы на месте случиться холодовой шок! Твое давление возросло до критических показателей… и единственное, что тебя спасло — адреналин. Он не дал твоему сердцу остановиться.       — Тогда почему я… чуть на небеса не отправился, когда на берег выбрался? — щелкая зубами, спросил Дмитрий.       — Потому что твое сердце все-таки не выдержало! И если бы Горелов не сообразил вовремя начать делать тебе массаж сердца, наступила бы смерть головного мозга.       Даже думать об этом не хочу…       Я быстро снял с себя всю мокрую одежду и переоделся в новую, сухую, а после нас с Федотовым накрыли какими-то длинными полотенцами, и тогда озноб ворвался под мою кожу с такой силой, что я зашипел и стал сжиматься.       Судороги стали так сильно сокращать мои мышцы, что я упал на колени, а после почувствовал, как вниз потянуло корень языка, и у меня начался приступ рвоты.       Когда судороги ослабли, я наконец выдохнул и закашлялся, сжимая под собой подтаявший твердый снег.       Какое… отвратительное ощущение. Живот болит, ноги и руки не слушаются, голова идет кругом, а мысли спутались, как клубок грубой пряжи.       Я словно сейчас потеряю сознание… у меня пропадают силы!       — Так… — тут меня кто-то резко поднял меня за плечи, и я выгнул спину, громко выкрикивая какое-то неприличное русское слово. — Это нормальная реакция организма после такой холодной воды…       Горелов застыл и, вытерев губы, обернулся назад. Мадаминов… Как вовремя же он подоспел!       Пришел на горячее… когда Диму уже реанимировали, когда меня уже переодели, и мы готовы идти дальше… чувство тревоги при взгляде в чужие глаза заставило меня разгневаться: мои руки непроизвольно сжались в кулаки, а лицо покраснело от злости и холода одновременно.       Горелов оскалился и жутко захотел ударить Александра по животу, и желательно не один раз, чтобы он знал свое место.       Мой гнев может затмить лишь чувство превосходства, поэтому я нередко начинаю прибегать к физической силе.       Но теперь-то я понимаю, что это худшее, что я могу сделать по отношению к человеку. Как бы сильно я не был на него зол, я не могу позволить себе в очередной раз ударить его, даже дать легкую пощечину.       Это лишнее… соберись с мыслями и поговори! Вербальная агрессия куда лучше физической!       — Какого черта?.. — тихо вопросил Горелов. — Ты… стоял на месте до тех пор, пока мы не откачали Диму… ты не помог никому из нас!       Мадаминов вскинул брови и попятился. Его изумрудные глаза засияли, волосы свесились на лоб, и теперь его странный взгляд будто метал в меня зеленые искры. Я не стал отступать. Мне было все равно — холод затмил мое чувство страха, и теперь тысячи ледяных стрел под кожей кололи меня со всех сторон, вызывая очередной приступ дрожи.       Я чуть не свалился на колени, но меня вовремя придержали сбоку. Я не видел, кто это был, но могу предположить, что Мельник или Светский.       — Я должен был вмешаться и все испортить? — задал вопрос Мадаминов. — Или должен был, как безумец, бросаться в ледяную воду, чтобы утонуть?       Горелов поджал губы и отвернулся. В его словах есть смысл, он говорит такие разумные вещи… но Мельник ведь тоже не бросился, тем не менее он следил за мной — бежал, не щадя собственных сил! Первым делом он осмотрел Диму и следил за его состоянием, пока я буквально не вытащил его из объятий смерти!       А что сделал Мадаминов? Что сделал Чернышев?..       Андрей! Его дрожь в руках выглядит так, будто его накачали веселыми препаратами, однако чистый страх в его глазах теперь напомнил мне его младшего брата. В этом они жуть как похожи.       — Тебе не понять, — тихо усмехнулся Горелов. — Знаешь почему?       Алексей потер красные от слез глаза, которые все еще сильно болели из-за попавшей в них воды, поежился и, оттолкнув от себя человека, навалился на Александра. Мадаминов осторожно прижал Горелова к себе.       — Почему? — поинтересовался Александр. — Удиви меня, — парень легко улыбнулся и оскалился.       Горелов приблизился к чужому уху и на выдохе промолвил:       — Потому что ты трус.       Сейчас я по-настоящему ощутил собственное превосходство. Неужели словами можно добиться такого результата?       Александр раскрыл глаза и отдернул Алексея. Парни пересеклись взглядами и коснулись носов друг друга — вот-вот казалось, что они прислонялся ресницами.       Горелов криво улыбнулся и раскрыл глаза пошире — его сумасшедший взор мог вогнать кого угодно в состояние, когда хочется просто исчезнуть.       — Это угроза? Ты пытаешься запугать меня своими глазенками? Я бы на них не надеялся, — прошептал Мадаминов.       — Я не запугиваю, — Алексей моргнул. — Я лишь напоминаю… мы — одна семья. И я — глава нашей семьи. А за непослушание — смерть, — Горелов сжал чужой воротник.       — Как старомодно, Леш… мы же не в Сицилии с этими Коза Нострами. И я вообще-то еще ни разу тебя ни ослушался.       — Я тебя предупредил, — Алексей пошатнулся и закрыл рот рукой. — Ты сам сказал избавляться от излишней эмоциональности. Отныне с тобой я буду хладнокровен также, как и ты со мной.       Справедливо? Думаю, да. Так нужно было сделать еще с самого начала.       — Это самое разумное решение, которое я от тебя слышал за последнее время, — хихикнул Мадаминов. — Так и нужно было делать с самого начала. Твои эмоции в этом мире никому не нужны.       Тебе не нужны, поправил его в мыслях Горелов, а другим…       Алексей обернулся к Дмитрию — его придерживали Мельник со Светским — и усмехнулся. Он сложил свои холодные пальцы в замок и решил: если все в этом мире не могли бы выражать свои эмоции, то человеческий род бы вымер за несколько лет, тогда не существовала бы психология, тогда человек перестал бы быть человеком — мы бы в считанные секунды потеряли все, к чему нас так усердно подводила эволюция.       Был бы у нас тогда вообще смысл жить? Я думаю, нет.       — Как скажешь, — кивнул Горелов. — Только не втягивай в это остальных. Это приказ, — шикнул он.       Александр стянул губы и сдержанно выдохнул. Горелов медленно перевел взгляд на стоящего вдали Чернышева и опустил голову.       Это из-за Мадаминова он… стал таким? Таким, какой он есть сейчас.       — Нам нужно выдвигаться, — меня сильно толкнули в плечо и тут же подхватили. — Срочно! Нас нагоняют с запада!       Все дальнейшие события расплылись, как лужа бензина: я не помнил, как сел в машину, не помнил, как мы уже выехали на трассу и продолжали свой путь вдоль заснеженных полей и лесов в Выборг.       Как только сознание начало приходить в строй, я почувствовал сильную боль в ногах: мою кожу с силой растирали, будто сейчас ее сорвут с плоти, а я ничего не мог сделать — слабость снова ударила неожиданно.       — …У него началась брадикардия, у него пульс пятьдесят… Или даже меньше. Не дай ему уснуть! — голос Мельника ворвался в подсознание, и я будто увидел его наяву: стоит передо мной в своем белом лаборантском халате и протягивает мне свою руку.       Он берет меня за щеку и… удар!       Горелов раскрыл глаза и стал резко осматривать людей вокруг себя. Что только что произошло?       — Дима! Бить его было не обязательно! О! Пульс подскочил… девяносто! — Мельник щупал мою сонную артерию и продолжил растирать кожу. — Не спи… тебе нельзя спать, когда организм не стабилизировал температуру внутри твоего тела. Разговаривай!       — Я очень устал… — Алексей накрылся сильнее пледом, его синие губы тряслись, веки слипались от бессилия.       Вскоре его тело настигли сильнейшие судороги, Горелов сильно сжимался, пытался расслабиться, но все тщетно!       — Так… организм пытается себя согреть. Уже лучше. Дима, ну прижми его к себе, он же сейчас откинется!       — Н-ничег-го я н-не… — Алексей выгнул спину и зажмурился. — С-сука, я р-реально б-будто с-с-сдохну… бр-р…       А почему с Димой все нормально, а я, как обычно, в пролете? Я что, инвалид какой-то, или у меня возможности физические ограничены, а я просто об этом не знаю?!       Федотов схватил меня за ребра и прижал к себе, так что я стал задыхаться.       — Дима! — Горелов ударил Дмитрия по руке, и в ответ Дима перехватил мою ладонь своей.       Мне потребовалось время, чтобы осознать, что Дима не пытается меня убить, а хочет остановить мои нескончаемые судороги и согреть тело.       — Об-бъясните м-мне, какого ч-черта Д-Дима н-нихрена не д-дрожит… — Горелов прижался к чужому боку и, протрещав зубами, лег щекой на плечо Дмитрия.       — Потому что спортом заниматься надо, а не в казино картишками раскидываться.       — З-заткнись, — Алексей поджал к себе ноги. — С-с-слышать тебя н-не хочу.       Мы так и не поговорили. Я только-только хотел с ним нормально пообщаться… и тут бац: мы чуть не утонули, и теперь я жмусь к нему, потому что иначе реально умру!       Когда мы приедем, я обязательно расспрошу его обо всем, что хочу. Мне нужно как минимум сказать ему «спасибо».       — Через три часа будем в Выборге.       — Фух… — Александр взялся за сердце и наклонился вперед, чтобы тыкнуть в плечо Светского на переднем сидении. — Вода есть?       — Спрашиваешь? Держи, — Кирилл вытащил из своего походного рюкзака бутылку воды и подал ее Мельнику.       Отпив немного воды, Александр как-то странно посмотрел в окно: его руки слегка задрожали, глаза забегали — он поджал ноги и уселся у окна.       Чего это с ним? Переживает?       Легкие сжало, и я, схватившись за горло, стал кашлять. Тело снова будто пробило разрядом электричества, и судороги продолжились. Кашель срывался в хрип, и я чувствовал, как в трахее стояла вязкая жидкость, но ничего не мог с этим поделать — слишком болела грудь, чтобы я мог как следует прокашляться.       — Спокойно-спокойно, — Федотов взял меня за руки, уложил их на живот и не стал отпускать. — Саш, что с ним?       — Жидкость оставшаяся выходит из легких… не хочу смотреть на это с пессимизмом, но, мне кажется, что у Горелова в худшем случае разовьется пневмония.       — У меня эта пневмония… — Алексей снова закашлял, и ему подали влажную салфетку, которую Горелов мгновенно выхватил и прислонил ко рту. — Ха… Меня этой пневмонией не напугать. Я уже болел раза три в осознанном возрасте, и болел несколько раз в детстве…       — Не забывай, что ты ослаблен, — Мельник беспокойно посмотрел на меня. — Поэтому нам придется за тобой последить ближайшие две недели.       — Так и весна наступит, — прошептал Алексей. Его судороги прекратились, и голова вновь легла на Димино плечо. — И все же я надеюсь не заболеть.       — Лучше не тешь себя надеждами — это бесполезно, — закатил глаза Светский. — Никто после такого большого времяпровождения в холодной воде здоровым не вылезал.       — А как же Дима? — удивился Мельник. — Он вообще не выглядит больным.       — Это только пока что. Я уверяю, в ночь у обоих будет температура под сорок, — Кирилл убрал руки на затылок и нахмурился.       А если так подумать, почему я вообще оказался в машине у Димы? Или это для нашей же безопасности? Мало ли что случится по дороге с нами обоими…       — Мельник, — обратился я к Александру. Тот повернул ко мне голову и вскинул брови. — Ты б-бывший хирург? Или просто в-врач?       — Я химик. С врачом меня связывает только белый халат, — усмехнулся Мельник.       — А показалось, что ты х-хорошо знаешь… м-медицину, — вздохнул Горелов и снова закашлял.       Мысли превратились в тяжелый пресс — из-за него у меня закружилась голова, пропала всякая чувствительность в теле, и ребята — ребята… никогда бы их так не назвал, чего это со мной? — должно быть, сильно напугались. Я не мог связать мысли, не мог банально привстать и снова закашлять, дыхание стало тяжелым, а пульс снова замедлился.       Так стало ясно, что Горелов не доживет до следующего рассвета. Если воспаление продолжит распространяться с такой скоростью, то наступит отек мозга, и тогда Алексея уже точно нельзя будет спасти.       Борись… не давай смерти забрать себя. Ты не помнишь, чему тебя учили родители? Если чувствуешь ее объятья, нужно отталкивать ее от себя, нужно убегать прочь, прятаться, но никогда не поддаваться!       А смерть навевает холод или тепло? Наверно, все-таки холод — когда ее когти царапают мое сердце, кровь начинает превращаться в лед, и тогда наступает вечная тьма. А если тепло? Если ее раскаленный серп вскипятит мою кровь, и я умру в агонии?       А если смерти нет? Кем я стану в следующей жизни? Птицей? Охотником или жертвой — может быть, другим человеком? Получится ли у меня тогда стать лучше, чем в прошлой жизни? Получится ли у меня не допустить тех ошибок?       — Леш, проснись, — прошептал мне на ухо мягкий голос. Мама? Это ты? — Леш… просыпайся, на улице уже светло.       Светло? Солнце встало, а я все еще не на улице? Сегодня же я дою коров! Почему меня не разбудили?!       Алексей подорвался и раскрыл глаза. Мама? Где она? Он же только что ее слышал! Неужели уже ушла?       — Леш, почему ты меня не слышишь? — в голове так громко отозвался голос Дмитрия, что я даже закрыл себе уши. Но это не помогло! Этот голос так глубоко засел в моих мыслях, что чем сильнее я сжимаю свою голову, тем хуже становится! — Неужели ты умрешь вот так просто?       Умру? Почему я должен умереть? Я же так долго боролся! Я так долго стремился к тому, чтобы наладить с тобой хоть как-то отношения! Да, не сразу… да, после неприятного инцидента, когда ты меня чуть не убил, но меня ведь тоже можно понять!       Тогда почему я умру?! Я не умру! Пока не выясню с тобой отношения так точно не умру, ясно?       И почему… ты меня не слышишь? Почему я говорю сам с собой? Почему мой язык не хочет меня слушаться?       — О! Ты понимаешь меня, да? — удивился Дмитрий. — Саша только что сказал мне, что ты должен понимать все, что я тебе говорю.       Ну конечно я тебя понимаю, идиот! Только я сказать тебе ничего не могу! Вот и все! Ясно тебе, придурок?!       И вообще, почему ты у меня в деревне? Я же сейчас лежу в своем деревенском домике и смотрю в окно на то, как медленно поднимается солнце.       Горелов поднялся с кровати и услышал под собой скрип досок, затем он босиком вышел из дома и ступил голыми ногами на зеленую траву. Роса намочила его штаны, но Алексей продолжил идти по лугу на восток — туда, где восходило солнце. Его лучи мягко ласкали веснушки на чужих щеках, ветер трепал длинные волосы, а чистое небо так и располагало к тому, что сегодня весь день будет чудесным и теплым — как всегда было поздней весной. Может, сегодня еще пойдет дождь?       Но где же Дима? Почему я его не вижу? Может, он играет со мной в прятки?       — Знаешь, я сейчас хочу поблагодарить тебя… за то, что ты сообразил сделать мне непрямой массаж сердца. Думаю, если бы не ты, я бы умер на месте, — в голосе Федотова слышалась улыбка, и от этого на моей душе стало как-то тепло и непривычно.       Где же ты прячешься? Твой голос так близко, почему же я не могу коснуться тебя?       Вдруг Дмитрий взял меня за руку, и я широко улыбнулся, оборачиваясь назад. Вот он, стоит передо мной на лугу в легкой, почти летней одежде и смотрит своими двумя серыми глазами прямо на меня. И нет у тебя никакого шрама!       Алексей переплелся с чужими пальцами, склонил голову к плечу и прикрыл веки. Почему же Дима такой искренний сейчас? Никогда бы Горелов не подумал, что Дима может так по-настоящему улыбаться, не скрывая все за своей вечно угрюмой гримасой. Хотелось бы, чтобы так было всегда, а не только сейчас.       Мне тоже хочется поблагодарить тебя. Только почему же ты меня не слышишь? Обязательно услышишь! Я тебе обещаю, ты услышишь от меня благодарность, только дай немного собраться с мыслями!       — Я надеюсь, что очень скоро мы снова увидимся, — Дима протянул руку вперед и погладил Горелова по волосам. Алексей вскинул брови и поднял взгляд, наблюдая за чужой ладонью. — Я буду навещать тебя здесь каждый день, хорошо?       Ну конечно! Можешь вообще не уходить! Давай погуляем по полю, я покажу тебе все места, где я гулял, когда был ребенком! Я покажу тебе Дон, где я чуть не утонул, покажу тебе лес, где мы танцевали и жгли костры. Только пойдем за мной, пожалуйста!       — Кхм… мое время вышло, мне нужно идти. Я зайду к тебе завтра, — промолвил Дмитрий, отпустил мою руку и исчез.       Но… хорошо. Тогда я покажу тебе все завтра. Только бы ты пообещал мне… Но я не расстроюсь, если ты не захочешь. Только дождись, пока я заговорю. И я попробую убедить тебя остаться со мной, потому что я хочу видеть тебя рядом с собой.       — Ой, а мне-то он зачем, а? — вдруг шикнул Светский. Что? А он что здесь делает? Тоже где-то прячется? — А? Он все слышит? Поговорить? Понял…       Кирилл взял меня за плечо, и я увидел перед собой его недовольное лицо. Ха! Хотел бы я сказать тебе, что ты выглядишь смешно, когда надуваешь губы, будто обиженный ребенок!       — Я же говорил тебе, что ты мне никогда не нравился? За то, что ты щенок бесхребетный, — тихо спросил Светский.       Горелов хмыкнул и убрал от себя чужую руку, начиная медленно пятиться назад. Тогда попробуй догони меня и поймай! Спорим, ты не найдешь меня на сеновале, я там спрячусь так, что ты за сутки не сыщешь!       Алексей весело улыбнулся и вприпрыжку побежал вдоль зеленого луга на пустое поле чернозема.       — Но сейчас я, наверно, должен сказать тебе спасибо. За то, что ты спас моего лучшего друга, — вздохнул Кирилл, и Алексей вдруг остановился, оборачиваясь к нему.       Правда? И ты хочешь меня поблагодарить? Да пустяки ведь! Я просто сделал то, что следовало — Дима ведь не чужой для меня человек, я не мог его оставить. Он мне нужен, а я нужен ему.       — В общем, Горелов, когда мы увидимся, я скажу тебе это еще раз в глаза, ладно? — Светский тихо усмехнулся, и я почувствовал в его голосе перемену, будто он закатил глаза и куда-то обернулся. — Только бы ты вернулся поскорее, а то как-то не очень диалог так вести, ты ни сказать, ни показать ничего не можешь… Че? Время закончилось? Ладно, я пошел.       Горелов отвернулся обратно к полю и побежал по нему, вдыхая приятный запах чистого, деревенского воздуха. Он взобрался на стог сена и уселся там, продолжая наблюдать за солнцем. Оно поднимается все выше и выше!       — Привет, меня сначала не хотели впускать, — сказал мне Чернышев, и тут же оказался сбоку от меня — также сидел со мной на сене и смотрел на солнце. — Сказали… что я слишком буйный, но а что я могу с собой поделать? Я ведь не виноват. Ты-то всегда это понимал… и сейчас, наверно, тоже понимаешь, да? Мне сказали, ты все осознаешь, — Андрей легко пихнул меня в плечо, и я искренне заулыбался.       Ну конечно я всегда тебя понимал, как иначе? Твоя судьба похожа на мою, ты тоже несчастный ребенок, как-никак, и у тебя шизофрения, от которой ты пытаешься всеми силами избавиться или хотя бы ее приглушить.       Горелов лег всем телом на мягкое сено и расслабился, смотря на чистое, синее небо, которое еще не успело до конца стать голубым. Вот бы сейчас пошел легкий дождик… я обожаю майские дожди и грозы.       — Мне интересно, что ты такого нашел в Дмитриеве, что ты с ним постоянно шатаешься? — спросил у меня Чернышев. — Он понимает тебя? Может, он тебе нравится? Или ты просто пытаешься втереться ему в доверие, чтобы потом ударить в спину?       Думаю, мне просто комфортно то, как он излагает свои мысли. Как бы мне ни хотелось это по итогу признавать, его выражения, его эмоции, его взгляд на мироустройство — все это близко ко мне. В свое время я пытался стать похожим на него, но спустя время я понял, что он не всегда холоден, он тоже умеет чувствовать, просто… ему удается лучше прятать эмоции в себе.       Зачем же мне ударять ему в спину еще раз? Я и так уже достаточно сильно его помотал в свое время — запер в подвале, разрезал ему глаз. И откуда во мне взялось столько злости на него? Неужели все из-за Мадаминова? Тогда я был зол и будто не в себе. Но это всего лишь оправдания.       — В любом случае, я тебя не понимаю. Это так странно, что ты таскаешься за ним, — Андрей зевнул и продолжил: — Может, я делаю что-то не так? Или ты в чем-то ошибаешься? Я хочу поговорить с тобой об этом нормально… поэтому возвращайся поскорее, хорошо?       Почему они все просят меня куда-то вернуться, а сами уходят? Я ведь никуда не ухожу, я нахожусь здесь, в своей деревне, тут все друг друга знают… вы можете спросить, где я, и вам сразу же ответят! Зачем мне куда-то возвращаться?       Алексей слез со стога сена и медленно побрел к птичьей ферме. Я уже и забыл, как много там кур и гусей… каждое утро кто-то ходил и собирал отложенные птичками яйца, а потом мы делили их на всю деревню — так хорошо было! Никто никогда не жадничал, и все со всеми делились… Почему сейчас не так? Почему в городе так не принято делать?       — Я удивлен тому, что тебя уже нет так долго. Не привык без твоих приказов, — тихо усмехнулся Мадаминов и взял меня за руку. Я посмотрел ему в зеленые глаза и хмыкнул. — Мне кажется, нам потом стоит с тобой серьезно поговорить. Ты наверняка запутался в своих мыслях.       Я? Нисколько. Я чист, как никогда ранее, и теперь готов наслаждаться природой родных краев сколько угодно. Мой разум не нуждается в лечении, я понимаю сущность всех вещей и даже готов поделиться истиной со всеми, кого я знаю. Даже с тобой, Саша, но разве ты будешь меня слушать?       Наши с тобой пути пусть и сошлись когда-то давно, но теперь… мы слишком разные. Саш, я не могу больше идти с тобой бок о бок, и я так хочу тебе об этом сказать! Но погоди немного, и когда мой язык будет способен двигаться, я расскажу тебе обо всем, что я сейчас думаю. Только не злись на меня. Я ведь на тебя сейчас не злюсь.       — Ты запутался: где друзья, а где враги, — прошептал Мадаминов и медленно моргнул, его длинные ресницы были подобны вееру, вдруг мне в спину подул ветер, и я, завороженный чужим взглядом, продолжил слушать его речь: — Ты всегда можешь положиться на меня. Как бы ты не злился на меня, я правда не желаю тебе ничего плохого, Леш. Прости меня, я просто хотел, чтобы тебе было лучше.       Александр вдруг коснулся своими губами до моего лба и отпрянул. Он вздохнул и опустил взгляд, убирая свою руку от моей ладони.       — Я хочу поговорить с тобой об этом потом, — Мадаминов хихикнул и махнул мне рукой. — Лишь бы ты вернулся к нам поскорее.       Но… куда? Это ведь вы все меня покидаете! Я всего лишь хочу показать вам свою деревню, но вы никогда не доходите со мной до конца этого пути. Только Дима пообещал вернуться завтра!       Вскоре исчез и Александр. Горелов, задумавшись, побрел к песчаному берегу широкой реки. Он осторожно коснулся голыми ногами воды и улыбнулся, усаживаясь на песок. Алексей разлегся на песке и закрыл глаза от удовольствия. Как же тут хорошо все-таки! Ничего больше для счастья не нужно — только родная деревня, родные места и хорошая погода.       — Ты прости, что к тебе ходит так много народу, я не очень хотел пускать сюда кого-то в принципе, но Дима настоял на своем, — рядом со мной на берегу лег Мельник. Он посмотрел на небо и прищурился. — Знаешь, если посмотреть на эту ситуацию с точки зрения философии… то ты где-то на границе между миром живых и миром мертвых. Некоторые считают, что чтобы выйти из этого состояния, человеку нужно самому этого захотеть и постараться, другие считают, что это просто мозг тебя ограждает от переживаний, боли и всего-всего плохого. И знаешь, что мне интересней больше всего? Что ты сейчас видишь, — Александр сорвал небольшой колос и сунул его себе в рот. — То есть… что-то конкретное? Может, абстракцию? Я правда хочу узнать, это так манит и одновременно пугает.       Что он имеет в виду? Я все-таки умираю? Нет! Я не умру! Пока не отплачу свой долг так точно! И вообще, у меня вся жизнь на старость расписана, понятно? Я хочу купить себе загородный дом и завести собаку! Может, даже две собаки, а может и три! Вставать рано утром, чтобы любоваться рассветом, чтобы трогать росу на траве собственными руками, чтобы слушать кваканье лягушек на ближайшем пруду или речке, а еще птиц!       — Какая бы теория ни оказалась истиной, я почему-то уверен, что ты справишься. У тебя есть воля, просто сейчас ты очень сильно устал, — Мельник сел и потрогал воду рукой. Я последовал его примеру. — Я не знаю, хорошо тебе или плохо, но когда здесь появился Дима, я заметил, как подскочил твой пульс. Смею предположить, что это от радости.       Я и сам не знаю, хорошо мне или плохо. Но мне хочется побыть здесь хотя бы еще немного. Жалко только людей здесь нет. Я бы пообщался с соседями… с родителями и младшим братом. Я так по ним скучаю.       — Но я прошу тебя, как бы тебе не было хорошо, возвращайся к нам, — Александр потрепал Горелова по волосам. — Я не знал тебя, и толком с тобой не общался, но ты единственный защитил меня в то время, когда все встали против меня. И я хочу сказать тебе спасибо. Но когда ты вернешься, я скажу тебе это, как подобает — в лицо.       Оказывается, они все мне благодарны? От этого на душе тепло и уютно.       — А еще я хочу извиниться. Я позже расскажу за что, но если коротко… — Мельник вздохнул и поднялся на ноги. — Мне кажется, что это я стал вашим с Димой яблоком раздора.       Какая бы ни оказалась его правда, я так не думаю. Я сам виноват. Нужно было двигать мозгами раньше… как хорошо, что сейчас Дима иного мнения обо мне. Да, он все еще сильно злится, но я могу все исправить. И я исправлю!       — Мне нужно идти. Я еще раз попрошу тебя — возвращайся. Здесь ты нам нужнее, чем там.       Александр пропал. Горелов встал и медленно пошел по берегу, раздумывая над чужими словами. Надо же! Они все просят меня вернуться. Но тогда мне придется уйти из деревни. А я этого не хочу! Я так давно здесь не был!       Но… им я правда нужнее. Деревня справится и без меня, а они без меня — нет.       Вдалеке я увидел три размытых силуэта — два высоких, и один — совсем маленький. Мама? Папа? Брат? Что они там делают? Я же так соскучился! Почему они не идут ко мне?       Бежать к ним? Нет. Я очень хочу, но я сделаю это точно не сейчас. Мое время еще не пришло… и придет очень нескоро. Рано или поздно я увижусь с ними, обещаю.       Горелов помахал родителям и брату в ответ, затем отвернулся от них и закрыл глаза. Мне нужно идти. Возвращаться к своим ребятам.       Глубокий вдох.       Я открыл глаза и увидел перед собой белый потолок. Я вернулся?       Горелов медленно повернул голову влево и моргнул. На меня с надеждой смотрел Дима: он застыл и теперь боялся пошевелиться.