Шоколад и оригами

      Мизуки возвращается домой поздно вечером. Он, если быть честным, не очень-то хотел возвращаться домой и собирался закончить прогулку глубокой ночью, но внезапный ливневый дождь нарушил все его планы. Тут же у двери он скидывает насквозь промокшие кроссовки и уже торопится подняться в свою комнату, как до него доносится крик из кухни.       — Ты чего так поздно? Уроки уже давно закончились.       Парень прекрасно знает, что его мать совершенно не интересует, где и почему он пропадал так долго, а спрашивает лишь из норм приличия.       — У друга, — коротко отвечает Мизуки, ни чуть не смутившись своему вранью, и убегает в комнату. Переступив порог, он сразу же закрывает дверь на ключ и кидает его в вазу, стоящую рядом на комоде. Это его место, его берлога, и посторонним нечего тут делать. Он падает на постель прямо так, не снимая с себя сырой одежды. В данный момент холод и сырость — последнее, что его беспокоит. Пять минут в комнате стоит абсолютная тишина, а после ее разбавляет еле слышимый смех. С каждой секундой он становится все громче и громче и в какой-то момент переходит грань и превращается в истерический. Мизуки смеется так, что будь кто-то поблизости, он бы обязательно решил, что парень тронулся умом и поспешил бы убраться из комнаты. Но никого рядом нет. Смех резко обрывается, и парень быстро вскакивает на ноги. Он подходит к своему письменному столу, заваленному разной канцелярией и бумажками, оглядывает его и одним движением заставляет все вещи с грохотом оказаться на полу. Теперь его комната, и до этого бывшая не в самом прибранном состоянии, кажется только что ограбленной. На лестнице слышатся быстрые шаги, а после следует стук в дверь.       — Дорогой. У тебя все в порядке? — раздается тихий голос матери из-за двери, — Я слышала какой-то шум.       — Все в порядке. Тебе, наверное, показалось, — успокаивает парень и ждет, когда шаги снова послышаться на лестнице.       — Ненавижу, — яростно шепчет он и ударяет кулаком в стол. Удар сопровождается неприятным хрустом. То ли это стол треснул, то ли кость… Мизуки это сейчас неважно. Он вообще не чувствует боли в руке и уж к тем более не замечает крови, выступающей на костяшках. Верно говорят, что физическая боль никогда не перекроет душевную. Он поворачивает голову вправо, где у стены стоит большое зеркало, и смотрит на свое отражение. Видок не самый лицеприятный. Помятая и промокшая одежда, натянутая улыбка, руки, сжатые в кулаки и. слезы. Непрошеные, предательские слезы, стекающие по щекам и подбородку и забирающиеся за ворот рубашки. Мизуки усмехается самому себе и от бессилия падает на колени. Как же ему хочется закричать. Закричать так, чтобы до хрипоты, чтобы до головокружения, чтобы после крика в душе не осталось ничего. Как же он всех ненавидит.       Ненавидит свою мать, которая все время пытается делать вид, что беспокоиться за него, хотя ей давно глубоко плевать. Которая спрашивает, все ли с ним в порядке, и успокаивается, слыша его фальшивое «да», каждый раз не замечая очевидного «нет», скрытого в его словах.       Ненавидит своего отца, который вечно занят, которому всегда некогда, который, наверное, и не помнит, что у него есть сын.       Ненавидит этих лицемерных одноклассников. Они всегда улыбаются тебе в лицо, всегда так добры и приветливы. Но стоит повернуться к ним спиной, как они воткнут тебе нож в спину по самую рукоятку и нисколечко не будут чувствовать себя виноватыми.       Ненавидит этого идиота Какаши. Этого гребанного обманщика, который привлекает внимание абсолютно каждого, который все еще строит из себя холодного и недоступного. Сволоча, что непонятно зачем притворяется влюбленным в этого тихоню Ируку, хотя на самом деле который год стонет по ночам под своим другом детства — Обито, но так боится признаться в этом окружению.       Ненавидит этого до одури наивного Ируку, который позволяет Хатаке водить себя за нос и все еще надеется на ответные чувства. Умино просто до безумия раздражает своей правильностью и невинностью, а еще тем, что, как слепец, не замечает очевидных вещей.       Ненавидит себя. За свою внешность, за свой характер, за свою душу, за все, что есть в нем. Но главное — за то, что влюбился. Влюбился по уши, до безумия, до бабочек в животе. А ведь еще совсем недавно не верил во все это. Что можно вот так, так сильно. И поэтому смеялся. Смеялся над этими глупыми людьми, которые что-то там сами себе напридумывали. А теперь верит. Верит, потому что чувствует сам.       Иногда ему кажется, что он слишком утрирует. Любовь — это ведь лучшее, что есть у человечества. Любовь окрыляет, придает сил. И ему даже хочется поверить в это. А потом он вспоминает, в кого влюблен, и от надежды не остается и следа. Почему… Почему из всего его окружения сердце выбрало именно его?! Это солнечного, милого и добродушного ко всем мальчишку. Именно еще мальчишку, который не успел ничего пережить, который верит всем и каждому и который не понимает, в насколько же чертовски гнилом мире он живет. Почему из всех выбор пал именно на Ируку Умино…       Мизуки, если честно, хочется убиться. Хочется выбить эту дурь из головы, вырезать это чувство из сердца и выкинуть куда-нибудь на мусорку. Да только невозможно. И тогда он готов выть от отчаяния. Потому что такие как Ирука не могут любить таких как он. Потому что эта его влюбленность изначально обречена на провал…       Проходит еще какое-то количество времени, и парень поднимается с пола. Он подходит к шкафу, берет полотенце и первые попавшиеся в руки вещи и идет в ванную. Ему срочно нужно взбодриться, а прохладный душ помогает в такой ситуации так, как ничто другое. Сразу после этого он собирается пойти спать. Плевать, что не сделаны уроки, плевать, что в комнате такой бардак, будто по ней ураган прошел, плевать, что мать может подумать, будто бы он заболел. Плевать. Он слишком вымотан и не способен сейчас ни на что. Поэтому завтра. Он сделает все завтра.       И уже потом, лежа в кровати и засыпая, Мизуки надеется, что за ночь плитка шоколада в его портфеле не растает, а цветок завтра выйдет лучше, чем обычно.