Зеркало

Что-то не так с моим отражением. В чёрных глазах нет просвета, губы грустны, даже если я улыбаюсь. По ночам — кукольным мальчикам не полагается жить, и жизнь моя большая тайна — я прихожу к зеркалу и несу с собой мишуру. Золотую, серебряную, розовую, лиловую, синюю, красную, зелёную… Каждая разбивается о стекло, каждая блекнет, не освещая глаз отражения. Как неуютно мне от всего, что не умеет сиять, ведь прежде я был меж льдом и снегом, над моей головой сверкало солнце, блестели и лица прохожих. Но глаза двойника пусты, глухи. Может быть, потому, что вокруг темно. Пока был я простой фигурой из снега и льда, может слишком старательно сделанной, небо ночью сияло тысячей искорок, и луна улыбалась хитро. И было мне безразлично, зачем я стою в ледяном парке, что выражает моё лицо и какое оно. Моё лицо красиво, я знаю теперь. Добрый или злой, а может, просто глупый волшебник мог оживить, а убить не может. В чулане нет луны и нет звёзд. В чулане для меня сияет зеркало. Сияло. Пока не потухли глаза отражения. Лишь тогда я решился выйти, но дальше стен и окон не нашел пути. И все, что сверкало, стало мне чужим: так приятен был прежний свет глаз. Я любил говорить с ним, говорить без слов или с ними, говорить долго или лишь мгновения. Пусть его было не услышать, я знал, что он рассказывает весёлое, даже смешное. Чудилось, что рассказывает истории, о том, как убегал от хулигана, а тот, попав на лёд, поехал, всех переобнимал и рухнул в пушистую снежную крепость, и был совсем таким, как я — снежным с ног до головы. Или о том, как храбро ступил на лёд, да чуть не провалился по самые уши — думать страшно, а в его устах звучит смешно. Или ещё о том, как летал на Луну, а там вместо снега — мишура серебристая, а вместо ламп — гирлянды… А потом оказалось, что это все сон. Гирлянды ему нравятся, в это я верю, может потому, что они нравятся мне. Сейчас их всюду множество, лишь бы одну унести, лишь бы включить рядом с ним — Может, тогда его глаза засверкают. А если нет, тогда я отправлюсь искать для себя весны. Часто в эти дни люди ночью задерживаются: скоро у них праздник, а мне бы только дождаться. Ну, оживи, засверкай первая звезда, помоги, прогони их. Не вей вьюга, чтобы они торопились уйти, не падайте снежинки, чтобы они не любовались, не забывали обо всем остальном. Если бы только я тоже был волшебником, как все они. Может я сумел бы прозревать сквозь стены, и знал бы, где лежат украшения для ёлок и где никто не сторожит их. Может я сумел бы отпирать двери, может я сумел бы отводить глаза людям, и вынес бы зеркало к солнцу. А может быть, я узнал бы тайну моего отражения, проник за стекло и спросил бы, что стало с его улыбкой. Почему-то мне кажется, что там, за стеклом, оно живёт само, по-другому, видит не то, что я. Что это живое существо. Вовсе не такое отражение, что было в сосульках рядом, не то, какое пряталось в осколке зеркала, которым играли дети; другое. Свободное. Мир его когда-то был, как и мой, ярок, блестящ, певуч. А теперь стал немыслимо-темен и одинок… Может быть, я придумал его. А может быть, в тёмный миг, это он сочинил меня. Ах, если бы они наконец ушли и дали мне путь. Я хотел бы узнать его имя, но боялся, что оно зажжется во мне, будто крошечный огонёк, и растопит, ну, а теперь он уже не скажет, он уже сам не помнит, наверное. Но как радостно было бы вплести его имя в знакомые песни, и те, что поют люди здесь. Как немыслимо слушать пение, и не мочь вплести в него имя. Наконец, тишина. Гаснет свет. Уходят тяжёлые шаги, уходят каблуки, уходит смех и ворчание тоже. Если бы мне знать, какая из них самая яркая, самая цветастая. Ждать, пока все будут далеко и станет совсем неопасно проверить, не хватит терпения… Вот, та, что украшает лампочки будто маленькими домиками, маленькими уличными фонариками. Они похожи на те, что стояли в моем парке. Гирлянда звенит, а я бегу, и мне так страшно, что вдруг почти смешно, и я понимаю, почему же считает свои истории смешными моё отражение. Наконец… Загорается синий огонёк — холодный, но добрый, такой же как я. А за ним — красный, горячий, как птицы, что любят алые ягоды, брошенные детьми на снег. А после — жёлтый, такой же блестящий, такой же вездесущий, как свет солнца. Зелёный… Страшный, страшный цвет — цвет весны, но здесь, но сейчас он чарует, он говорит мне, что будет добр, он говорит мне, что коснётся сердца и что весна в сердце друга не убьёт меня никогда. Так горят они, так меняются, так окутывают все вокруг, так затухают и расцветают, что я не слышу звенящего: — Взгляни на меня. — Взгляни на меня. — Взгляни на меня! Но слышу звон и вижу наконец глаза. Всё тёмные, но не прячущие больше, что они принадлежат другому. Другу за стеклом. — Здравствуй. — Здравствуй. — Я так хотел поговорить с тобой. — Зачем же так долго ждал? — Не мог добиться. — Кто ты? — Снеговик. — Но больше похож на Снегурочку. — На тебя. — Я — Серёжа. Зелёное имя. Зелёный дал мне обещание не погубить. — Я — Элек. — Почему? Его голос совсем хрустальный, звонкий, сияющий. Он смотрит не из темноты, но так внимательно — на огни гирлянды. — Один человек оставил в моих глазах по янтарной капле и назвал меня так. Он сказал: в память о любви. Птицы пытались забрать у меня эти глаза, но не сумели. И люди пытались, но лишь царапали руки. — И ты от любви не растаял? — Не растаял. — Ты волшебный? — Волшебный. — И ты любишь меня? Да, знаю. Знаю лучше, чем этот чулан, чем танец снежинок и песню вьюги. — Люблю. — Ну тогда забери. — Но магия мне неподвластна. — А ты пожелай. Позови меня. — Серёжа. Серёжа, — касаюсь руки, сквозь блеск зеркала. Не достаю, но с каждым именем его глаза все живее, и тают, и тают мои, и огонёк внутри правда горит, правда болит, а отчего-то не страшно. — Серёжа, будь рядом со мной… — ладонь, сжимается, сплетаются пальцы. Он проходит сквозь стекло и падает на меня — тёплый, и плачет. И кажется мне, что я тоже тёплый, и я тоже плачу, прижимаясь к нему, к его пахнущему шерстью свитеру, что мы тонем в свете гирлянды. И что я тоже живой. Что я человек. И что ни один из нас не попадёт больше в непроницаемую темноту.