Жизнь

— Знаешь, что делает нас живыми, ты, тупица? — произнёс Томас, смотря сверху вниз на своего собеседника. — Мы можем любить. Мы… чувствуем. Люди способны пожертвовать деньгами, вещами, жизнью ради незнакомого человека. А можем убить за пару баксов. Мы не калькуляторы, которые знают ответ на пример, как ты полагаешь. Было бы излишне просто, не так ли, если бы те же обстоятельства вызывали у всех те же чувства? Да если бы все мы ненавидели любовников своей жены, возможно, кто-то не смог бы найти своего лучшего друга, по себе сужу. Ты пытаешься доказать, что мы предсказуемы, я понимаю. Одинаковы. Возможно, в чём-то ты и прав. Мы похожи. Но неодинаковы. Мы живые потому, что неодинаковые. Это наша душа. Это делает нас людьми. Тебе этого не понять. Ты не понимаешь, что такое жизнь. Том пнул светло-зелёное стекло колбы, в которую был посажен. Вновь осмотревшись, очередной раз убедился, что жизнь его обречена: даже если бы он и мог сбежать из лаборатории неземлян, он бы всё равно не вернулся бы домой. Более совершенные технологии, продвинутая система защиты — кто знает, что будет, даже если он попытается? Тем временем его прожигала пара чёрных, как отполированные карбонадо, глаз. Неземной организм всматривался в свою новую игрушку по имени Томас Кастаньоле, едва выражая эмоции, но щурясь всякий раз, когда его пленник изображал очередную недовольную мину. — Эмоции входят в вашу программу, — произнёс тихим голосом неизвестный. — Что бы ты ни пытался сейчас говорить, всё — есть результат работы программы, преображение введённых данных. И если ты думаешь как-то иначе — это тоже обязательство программы. И представьте только, эта заносчивая раса выглядит совсем как люди. Когда Томас смотрел на них, в их разные, но почему-то симпатичные лица, тот не мог перестать видеть в них воскресших сторонников германского фашистского режима. — Даже если мы ненастоящие, думаем-то мы по-настоящему. Даже если созданы искусственно, кретины. Что-то в комнате запищало, заверещало, и неземлянин-учёный (в белом халате, прямо как учёный с Земли) отошёл к светоидному индикатору. Свет, напоминавший потоки крови, залил бледное лицо мужчины. Тот нахмурился, но одновременно улыбнулся, будто бы он наконец дождался того, ради чего пришёл сюда. — Из нас двоих настоящий только я, — произнёс незнакомец. — Ты… издеваешься, да? Неземлянин нажал кнопку, и в следующий миг на громадном экране, вмонтированном в соседнюю стену, появилось множество различных символов. Томас не мог разобрать ни одного, но все они выстроились в красивые, разного размера цепочки. — Вот, где-то тут… — произнёс он, и голос его вдруг дрогнул. Большие тёмные глаза устремились к человеку, будто ища в нём что-то. — Томас, ты был хорошим землянином, человеком. Жаль, конечно, что вы не знали о том, что вы ненастоящие. Вы были созданы просто потому, что нам было весело… Это дико. Прости. …А ведь было столько подсказок: бог, пирамиды. Он отвёл обратно на панель полный сочувствия взгляд, и как только он договорил, палец его вжал кнопку в пластиковую панель, и потом Томас уже не помнил себя. Он ударился головой о колбу и размяк. И… темнота. Лишь пара нулей мелькнула перед глазами напоследок. К чему сожалеть о жизни, которой никогда не было?