Зазеркалье

За зеркальным стеклом темнота и холод. Огоньки свечей таяли и расплывались там, не освещая ничего, кроме плотного мрака, словно непроницаемый занавес, его хотелось потрогать. Жнец отражается в зеркалах, как человек; даже будучи невидимым для смертных, отражение не скрыть, оно появится. Лучше пусть люди прячут зеркала под тёмной тканью, когда у них кто-то умирает. Подошедший сзади Гробовщик обнял Грелля, обвил уютными руками, отвлекая, ткнулся лицом в шёлковый ворох его волос. — Ты не боишься зеркал? — почти мурлыкнул, мягко задевая губами ему за ухом. — А тебя что-то пугает? — острые зубы блеснули в блуждающей улыбке. Нежась, Грелль потёрся о его щеку, подставляясь лёгким поцелуям. Они чуть касались, словно прохладными лепестками, наконец тронули в уголке его рта. И руки, тем временем оплетая теснее, скользнули под распахнутую на груди рубашку. — Если долго вглядываешься во тьму, тьма начнёт вглядываться в тебя, — низкий бархатный голос Гробовщика соблазнительно растёкся дыханием на приоткрытых губах Грелля. Грелль развернулся навстречу в кольце его рук, не заботясь, что рубашка сползла с плеча, и кроме неё ничего на нём не было. В несытой ласке поцелуев шорохи и шёпоток любовных глупостей. Грелль хихикнул, протиснув торопливые пальцы между вплотную прижатыми животами, чтобы расстегнуть чужую одежду. — Надо тебе было столько одеваться? — Я успел принять пару скучных клиентов. И не знал, как скрыть свой стыд… — Кому бы говорить о стыде!.. В ответ широкая ладонь, двигаясь по его обнажённому бедру, нетерпеливо смяла упругие мышцы, длинные чёрные ногти оставили на коже горячие полосы. Это заводило сильнее поцелуев. И повалились вместе на давно раскиданную постель, в игривой возне выдёргивая друг у друга одеяло. Гробовщик целовал Грелля всюду, куда удавалось добраться; а Грелль пытался прикрыться и притом его раздеть, уворачиваясь. Сквозь смех путались беглыми ласками в щекочущих, растрепавшихся длинных прядях. Сводили с ума исступлённые губы, то нежа мягкостью, то терзая, прикусив заострившийся сосок на распалившемся пятне ореола. Прочь полетела рубашка, мелькнув белизной. Прижимаясь к полураздетому Гробовщику, подставляясь бесстыдным рукам, Грелль внезапно с силой оттолкнул его. — Сними ты свои сапоги! Гробовщик молча присел на краю постели в приспущенных штанах и быстро отстёгивал многочисленные пряжки. Оставшийся на подушках Грелль, наблюдая сквозь томные ресницы движения его стройного жилистого тела, впился раскалённым взглядом в его качнувшийся, торчащий вздыбившимся колом, мужской орган. Стащив с себя всё сразу, штаны вместе с сапогами, Гробовщик оглянулся. И не двинулся с места. Грелль обвёл языком припухшие, солоноватые губы. Пусть смотрит. На него, распластанного с широко разведёнными бёдрами, полностью открытого, истекающего в нетерпеливой дрожи вожделения, уже вцепившегося неверными пальцами в простыню. Грелль упивался собственным возбуждением. Хотелось повторить всё то, что было несколько часов назад. — Иди ко мне, — негромко и ласково позвал Гробовщик. Потянувшись к Греллю, он помог перебраться к себе на колени, снова окутав теплом объятий и дразнящими запахами распалённой плоти, сладко-горчащего семени, которые приманчиво будоражили тонкие ноздри. Будто на качелях раскачиваясь, плавно и небыстро, принимая его, Грелль сам направлял тесное проникновение, что постепенно, туго заполняло пекущую пустоту внутри. Прикрыв ресницы, он уплывал куда-то изнывающим, гнущимся в истоме, существом, почти теряя сознание. Мягкий и сильный, глубокий толчок взвил, заставив покорное тело взлететь, но удержали твёрдые руки, приводя в чувство. В дрожащем вздохе Грелль трогал губами лицо напротив, целиком подчиняясь и подхватывая движения, что вспарывали горячим пульсированием вглубь. В ощущениях остались только они и жар, наплывающий изнутри, накрывший с головой. Между ними это всегда было как в первый раз, и в последний, — с той же болью, волнением и блаженством. Сплетясь в позе лотоса, вплотную, ближе некуда, ощущали каждую клеточку друг друга. Они давно позабыли глупые детские игры кончить вместе или кто быстрее — всё оно на самом деле неважно. Важно лишь вот это единение, чтобы в одном дыхании на двоих воспринимать приникшее в слиянии тело как своё. И от жаркого, жёсткого движения мускула внутри, разбегались в крови, словно бурливые пузырьки шампанского, взрывались искринки, застилая золотистыми сполохами, увлекали в свой звёздный вихрь. Свечение, окружившее двоих, становилось ярче, шире. Оно уже не напоминало тусклый отсвет светильника между прикрытыми шторами из темноты улицы. Грелль всхлипнул, захлёбываясь непрошеными словами: — Знали бы твои клиенты, чем мы сейчас занимаемся… — Их ощущения лишь тени наших… Посмотри, — шёпот горячим бархатом скользил по лицу, впитываясь сквозь кожу. — Посмотри, мой неистовый жнец, как ты хорош… Облечённое светящимся маревом бледное тело, вытянувшись, истончилось в изгибе. Взвились багряные волосы и, опадая, растекались кровавыми нитями, шевелились, свиваясь, как щупальца Горгоны. — Смерть моя. Отрада моя и беда… Острые зубы сверкнули в провале кровавого рта. Обжигая капризные губы, коротким стоном пробилось частое дыхание, и оборвалось. Кружил, изливаясь в шёлке лунного света, блаженный покой и длился, длился, унося в бесконечность. … Очнувшись, Грелль осторожно вытянул пальцы из-под лёгкой ладони, чтобы не разбудить, и бережно коснулся её губами. С большим удовольствием ещё понежился бы в милых сонных объятиях хоть до завтра. Он быстро собрался. При мерклом огоньке свечи обвёл остатками помады свои зацелованные губы, только для того, чтобы не бросалось любопытным глазам и не вызывало лишних вопросов. Но что влекло его в тёмном тумане зеркала? Сам выбрал его в той лавке и упросил Гробовщика доставить сюда. Запалив вторую свечу, Грелль вгляделся в темноту за зеркальным стеклом, помимо своего отражения, теперь с двух сторон подсвеченную расплывчатой желтизной скудного пламени. Зеркало помутнело, словно покрылось патиной в своей непрозрачной глуби. Чуть погодя там померещилось некое шевеление, тьма дрогнула и заклубилась. От упершихся пальцев разошлись круги, точно тронул тяжёлую стоячую воду. Стекло не было холодным, но оно стало зыбким, как кисель. Совсем приблизив лицо, Грелль вслушивался в шёпотки, вдруг донёсшиеся оттуда. Они манили, звали к себе, и промелькнули смутные тени. Увлечённый призрачным зовом, он переступил через раму на ту сторону, словно не было никакого стекла. Там не оказалось вообще ничего, лишь чёрная пустота. Исследовать её не было никакого желания. Опомнившись, Грелль обратился назад и — натолкнулся на стекло, твёрдое, гладкое. Он ткнулся раз, другой. Но, подобно рыбке в аквариуме, он снова упирался в незыблемую прозрачную стену. На тонких губах Грелля привычно заиграла жестокая улыбка, обнажившая его острый оскал. Так глупо забыться, предаться мороку… Впрочем, нет стекла, которое нельзя разбить. И коса смерти имелась при нём. На всякий случай Грелль заглянул в свой журнал смертей, и не насторожило отсутствие всяких записей, даже обрадовало: значит, обойдётся без выговора за опоздание. Он пригляделся, стараясь понять, куда попал. Здесь была не просто темнота — это овеществлённый страх, и он казался живым, Грелль ощущал его вибрации: как в тревоге участившееся сердцебиение, с нарастающей дрожью похолодевших рук, в удушающей пелене липкого пота, — такие импульсы от плоти смертных жнец часто осязал. Но здесь они словно сплотились в один тёмный ком, став разумным существом. Страх клубился со всех сторон, метался по стенам узкого коридора тьмы, тянулся чёрным дымом, норовя окутать, пробраться в душу. Грелль отмахнулся своей косой смерти, тёмные шевелящиеся сгустки отпрянули. Не будь он жнецом, вероятно, уже колотила бы паника. По ту сторону зазеркалья проснувшийся Гробовщик сонно натянул штаны, потом, потягиваясь, подхватил в охапку, пропуская меж пальцев, спутанные длинные волосы. Их туманный поток снова мягко растёкся ему по плечам. Грелль приник к самому стеклу, стучал, звал всё громче, отчаяннее. И не верил глазам. В своих обычных утренних хлопотах Гробовщик лишь мельком, мимоходом, скользнул безразличным взглядом по зеркалу, будто не замечал. Не замечал тот, чьи недавние жаркие объятия были нежнее ветра, чьи ласковые губы никогда не обманывали, чья непостижимая сила хранила даже вдали и дарила покой. Разве он совсем оглох и ослеп, или так хотел уже остаться один, как ни кричи, ни бейся. Это Грелль просто отказывался воспринимать. И со всей мочи грохнул кулаком по стеклу, оно даже не дрогнуло, не отозвалось хотя бы дребезжащим колебанием. Однако Гробовщик заметил укатившийся флакончик с ароматической нюхательной солью, что Грелль потерял из кармана жилета, пока собирался. Тёплая улыбка с лёгкой грустью затронула бледные уста: флакончик красного стекла сберегал любимый запах тех багряных волос, в которые ему так нравилось зарываться лицом. Отрава синильной кислоты пахла горьким миндалем. Гробовщик поставил флакон на прикроватный столик и, натягивая на ходу рубашку, ушёл из спальни. Что вообще происходит?.. В ярости Грелль выхватил косу смерти. Вместо задорно ревущего взвизга бензопила приглушённо издавала натужное гудение, будто целиком увязнув в смоле. Грелль хлестнул ею по стеклу, бил наотмашь, пытался вонзить, хотя бы зацепиться её остро заточенными зубьями. Всё оказалось так же безуспешно, как и бессмысленно. Вернувшийся в этот момент Гробовщик, уже в полном облачении, задержался у зеркала, но внимание его привлекли два свечных огарка по бокам рамы. Задумчиво взяв один из них, он окинул колким взором зеркальное полотно, — он напротив, прямо глаза в глаза. Его отделяло от Грелля одно лишь прозрачное стекло. Гробовщик в безучастном спокойствии поправил свою чёлку и отошёл. У Грелля опустились руки. Самым страшным было встретить такой его взгляд — отчуждённый, бесстрастно холодный. Теперь наконец начал осознавать, что Гробовщик просто не видит его и не слышит: для него есть только собственное отражение в тусклом блеске зеркала. Постепенно остывало разгорячённое тело, от бешеных движений, от тесных объятий. Сковывала тоска бессилия, принуждая стискивать зубы. И бесполезная бензопила готовилась выпасть из поникших пальцев. Грелль до жжения стиснул её, словно последнюю спасительную соломину, впившись ногтями в мякоть ладони. На косу смерти он ещё мог опереться, скомкано осев к подножию непробиваемого стекла. Оно осталось окном в тот мир, где жили чувства, играли цвета и запахи, где окрыляли вкусные ощущения прикосновений, и внимательные глаза, щекоча белёсыми ресницами, снимали всякие сомнения. Из этого зазеркалья всё опрокинуто. К такому близкому, что рукой тронуть, не получается дотянуться — будто совсем далеко. В перевёртыше чувств — пустое равнодушие вместо тёплой ласки; бесцельны касания — они лишь холод твёрдого стекла. Даже прежние желания, яркие и ясные, казались теперь надуманными и ничтожными, как тени призраков. Здесь повсюду существовала только плотная темнота страха, что наползала, грозя удавить, от неё хотелось сжаться, забиться в угол, если здесь есть углы. Но пока ещё грели проблески воспоминаний, отдаляя тревогу. Сквозь трепещущие ресницы лунным туманом в мыслях мерцал пепельно-серый образ, близкий сердцу, — в дрёме ли, в забытьи, Грелль сам не знал, сколько просидел так. На той стороне сумерки к ночи надвинулись густеющей тьмой, пытаясь слиться с темнотой здесь. В зазеркалье она зашевелилась, снова клубясь, оживая неясными шорохами. И вдруг поспешно отстранилась, замерла. Снаружи мелькнул свечной огонёк, затем ярко вспыхнул другой, осветив комнату. Грелль встрепенулся. Выпрямившись, он опять жадно припал вплотную к стеклу, в слепой надежде, что удастся подать какой-нибудь знак. Вошедший в комнату Гробовщик зажёг керосиновую лампу. Но кого он привёл в спальню, в их спальню?.. Грелль мог видеть, что там. Ему не было слышно, о чём они говорили. Звук извне плыл, доносясь намёком приглушённого гула, смутными шёпотами, кое-что ещё получалось разобрать по движению губ. — … Не можете его найти, потому решили учинить здесь обыск? — насмешка коротко растянула бледные губы под седой чёлкой. — Потому к тебе и прислали меня, зная твои замашки, — Отелло совсем не чувствовал себя виноватым. — Его нет ни среди живых, ни среди мёртвых. Уведомления для его списка смерти возвращаются, будто такого жнеца не существует вовсе… Это его вещь? — он шагнул к столику, показав на красный флакончик. — Да, его. Не трогай! — жёстко остановил Гробовщик. — Своими грязными лапами, ты забыл добавить, — вызывающе парировал Отелло. — Ты всегда был понятлив, — Гробовщик ответил уже с обычной своей блажной полуулыбкой. Отелло извлёк откуда-то иглу на нитке с кольцом и, надев его на палец, осторожно подвёл к флакону. Свободно висевшая игла вздрогнула и завертелась, выписывая круги. — Поймал! — обрадовался Отелло. Гробовщик в полном спокойствии наблюдал, как он двинулся с ней дальше, вернее, следуя за её движениями. — Так… кхм, сюда мы не полезем, — эксперт отошёл от кровати. Он повторил извилистый путь, что Грелль успел проделать по комнате, одеваясь утром в своих сборах. Грелль сам с тревожным интересом следил за этими передвижениями. На миг показалось забавным, что Отелло его сейчас не видел. Наконец игла доставила эксперта к зеркалу, где начала бешено раскачиваться и крутиться, не показывая уже никакого направления. — Здесь бурный поток энергии и… всё, как сквозь землю провалился… Что ты с ним здесь делал?! — Отелло повернулся к Гробовщику. — Пойдём, я тебе объясню, — мягко взяв под локоток, он вывел эксперта из комнаты. Рухнула надежда выбраться из зазеркалья, во всяком случае, нескоро. Грелль едва не выронил косу смерти, она стала казаться тяжелее, обретая непривычный вес. Что останется от него — высохший скелет, облепленный бумажной кожей, с потухшими провалами глазниц, неспособный шевелиться? Тьма, не приближаясь, высасывала силы, и пока не могла дотянуться, но рано или поздно она надвинется и поглотит, растворив в тень. Он не собирался сдаваться, но она была сильнее. В душной обречённости Грелль размазал остатки ярко-красной губной помады по стеклу, точно кровяной сгусток: «Я здесь», — начеркал зеркальным письмом, известным каждому жнецу. Пусть его самого не видно в темноте за стеклом, но, может, на стекле будет видна надпись. Гробовщик неожиданно вернулся, зачем-то взялся ставить свечи у зеркала так, как оставил их Грелль. Сразу впился разгоравшимся взором в кровавые буквы, осторожно обвёл их дрогнувшими пальцами, как читает слепец свою выпуклую азбуку, и взмахом рукава погасил ненужную лампу, теперь пронзительно вглядываясь в зеркальную темноту. Призрачно бледные очертания выступили из мрака почти миражом. Глаза в глаза, усталые, невыразимо печальные, и встревоженные, с нежностью, — как памятный отголосок жаркой близости, лишь давний желанный сон. Гробовщик улыбнулся ему, широко и открыто. Он протянул руку к зеркалу. Нет, нет, только не это! Грелль попятился, отчаянно мотая головой. Если он сюда провалится, им никогда не вырваться уже обоим. Ладонь легла на неподвижное стекло. И Грелль замер; всё же медля, неуверенно приложил свою ладонь навстречу, чтобы пальцы соприкоснулись через холод стеклянной грани. Туманила глаза непрошеная влага, склеивая ресницы, мешала прочитать по губам, что говорил Гробовщик, слышался лишь неразборчивый шёпот. Грелль показал рукой на ухо и качнул головой. Гробовщик понял, быстро написал на листе, который поднёс к зеркалу: «Это двери в никуда. Я попробую их открыть». Грелль кивнул. Пусть не сразу получится, он готов ждать сколько нужно, теперь точно зная, что не останется здесь один. И темноте его не заполучить. Уже почувствовал, как недовольно и угрожающе она зашевелилась, отступая. Этой сознающей темноте не нравилось, что перед уходом Гробовщик, помимо тех двух свечей, опять зажёг лампу, давая свет. Только бы он вернулся, прежде, чем светильник случайно погаснет. Он притащил целый ящик толстых свечей и сосредоточенно, ни на что больше не отвлекаясь, уставлял ими всё вокруг. Уже пылали десятки, сотни огоньков, в ночи комнаты выводя дорожку от подножия зеркала. Грелль с опаской наблюдал из зазеркалья. Он решил спалить дом, и в этом огне выволочь его наружу? Стекло захрустело, с таким лёгким хрустом крошится тонкий ледок, только взявшийся по водной глади. Грелль испуганно отшатнулся. Почему-то понимал, если зеркало разобьётся, хотя бы даст трещину, ему уже не выбраться отсюда никак. И страхи из темноты, будто вновь почуяв свою силу, поползли к нему извивающимися тёмными языками. Шаг к нему навстречу, ещё один. Зеркальное полотно словно застывшая, неподвижная вода. И сквозь неё голос, любимый, негромкий, всегда успокаивающий, с той стороны: — Ты где? — Здесь, — отозвался Грелль, оглянувшись на подступающую тьму. — Я… Только не заходи! — спохватился, выйдя к колеблющемуся стеклу. Язык страха вдруг мощно выхлестнул, закрыв путь, попытался вырваться наружу. Со сдавленным вскриком Грелль заслонился, отклоняясь от него. Он уже не помнил, как оказался в крепких объятиях, надёжно закрывших от любых страхов. Было тепло, где-то мелькали отблески огоньков. Грелль очнулся, медленно выпутывая пальцы из седой паутины рассыпавшихся под руками длинных волос. И понял, что теперь оба находились в ловушке зазеркалья. По заново застывшему стеклу размазалась кровавыми потёками от внешнего жара свечей надпись, которую он в отчаянии начертал губной помадой. — Я соскучился, — прошептал Грелль, уткнувшись в любимое плечо. Всё остальное уже не имело никакого значения. Ответный поцелуй сказал много. В нём был и лёгкий укор, и радость встречи, и сладкая мольба не влезать больше туда, где не готов выход. И горячая нежность, что опять растекалась волнами по всему телу, вгоняя в дрожь, от которой пьянел рассудок, вместо него пробуждалась плоть. Забыв, где стояли, Грелль снова нашёл мягкие губы, уже покусывая их в поцелуях нетерпеливо и остро. Он уступал безрассудной ласке рук, потирался распаляющимся пахом, в тесноте прижатый к стеклу за спиной. Запрокинувшись в обоюдном порыве, он подставлял несдержанным поцелуям горло и ключицы, открывшиеся под взволнованными, торопливыми руками И ощущал только их прикосновения, точно прогретым шёлком, отчасти скользящим, отчасти жёстким. От них зной изнутри окутывал тёплым облаком, разгоняя неуёмную кровь. Как вдруг оба вывалились наружу, в комнату, споткнувшись о подножие злополучного зеркала. Умудрились задержаться друг за друга, едва не упав на горящие свечи. И ринулись их гасить, поневоле разорвав страстные объятия. Выдохшийся Грелль усердно растоптал несколько огарков. — Что это было? — наконец полюбопытствовал, переводя дух. — Клетка для самоубийц, — пояснил Гробовщик, продолжая гасить огоньки. — Из них только единицы становятся жнецами, как ты знаешь. Остальные висят там вечность, пока кто-нибудь не вытащит… — закончив со свечами, он снова обнял Грелля, привлекая к себе. — Шутка одного мастера. — За такие шутки руки бы ему обломать, по самые бубенцы! — не сдержался Грелль. — Мысль неплохая, — Гробовщик любовно поправил ему волосы. — Но как же тогда ты обойдёшься без очков?.. Вместо ответа Грелль сдёрнул покрывало с кровати и набросил на тёмное зеркало. После чего потянул на себя Гробовщика, и тот, хихикнув, увлёк его к открытой постели. Зеркала — единственное, чего он боялся.