искушение суны ринтаро

Страсть фотографировать всё, что в объектив подвернулось, тлела в Суне давно, но только за границей разожглась окончательно. Сначала всё вокруг удивляло и казалось примечательным. Потом, конечно, сроднился — с латиницей, украшенной всякими дополнительными чёрточками, со строгими храмами, имевшими своё особенное имя "костёл", с деревьями, рынками, кошками. Больше всего с кошками. Просто когда сроднился со всем этим, уже и фотографировать так привык, что на всякую кошку у всякого костёла щёлкал телефонной камерой автоматически. Галерея забивалась быстрее, чем в Японии; и не только галерея — раньше Суне особенно некому было фотографии демонстрировать, а теперь он кидал их Осаму. Дома они видели рынки и вывески вместе, и оказывается, это было важно. Оказывается, когда переезжаешь, то теряешь не только возможность в любой момент поцеловать, повиснуть друг на друге или залезть рукой в чужие штаны. Вместе смотреть в общем городе по сторонам тоже важно — и тоже уходит. Если Осаму писал про то, как ходил в магазин или как ему полдня мешали работать политически агитаторы с песнями в мегафон, Суна всегда мог легко представить происходящее. Поржать вместе с ним, переделать песню про кандидата в парламент на пропаганду "Онигири Мия". Польша не жила у Осаму в голове такими же яркими и знакомыми образами, как у Суны жила Япония. Оставались фотографии. — Привет, — сказал Суна по-японски знакомой кошке и наклонился почесать её за ухом. Потом сфотографировал в миллионный раз — один раз, сидя рядом, и один раз, уже встав. Пёстрая кошка с круглыми желтыми глазами почти всегда сидела у входа в мелкую японскую кафешку, когда он туда приходил. Ходил часто — остальная привычная еда располагалась ближе к центру, а ловить трамвай, чтобы добраться до обеда или ужина, тянуло не всегда. Сюда Суна мог прийти пешком, поздороваться с кошкой, поболтать с поваром — пожилым японским эмигрантом. Тот радовался, что теперь есть с кем поговорить на родном языке. Стабильность: перешагнуть кошку, толкнуть дверь, поймать взгляд девушки за кассой и кивнуть ей. Собрать в кучу все обрывочные знания языка и начать разглядывать меню, которое, конечно, опять поменялось — хотя предыдущее обновление было всего месяца полтора назад. Ничего здесь не было в меню столь постоянного, как регулярные перемены. Суна побарабанил пальцами по стойке, рассеянно погонялся взглядом по строчкам. Кое-как скрежетали в голове шестерёнки, соотнося вкусы и описания с их названиями в японском. Наконец зацепился за последнюю яркую строку и понял, зачем сегодня тут очутился. — Рисовые шарики, — прочитал он польское описание, усмехнулся. — Онигири. — Онигири, — кивнула сотрудница. — А вкус? Одно он не понял совсем, во второй строчке вроде бы была какая-то рыба, так что Суна наугад ткнул туда. Пока расплачивался, невольно вспомнил, как они с Осаму однажды полдня переводили сайт "Онигири Мия" на все языки и в процессе Осаму вылил на него полбутылки зелёного чая, а потом щекотно пытался слизать с шеи. Если вдуматься, Суна не ел онигири примерно столько же, сколько не целовал Осаму: последние были те, которые тот собрал в самолёт Токио—Варшава. Полякам другая японская еда нравилась больше. Иногда другая до той степени, что Суна в ней плохо признавал японскую. Сначала думал спокойно дойти с едой до дома, но не удержался. Вроде много месяцев подряд спокойно жил без онигири и не то чтобы особо скучал; в конце концов, до переезда в Европу иногда вовсе казалось, что можно есть их и пореже. Но как только пакет оказался в руках, сразу от нетерпения чуть мурашки не побежали. Как будто по дороге домой онигири могли украсть или они просто сами исчезнут. Или Суна помрёт с голоду, не дойдя до квартиры. Сел на лавку неподалёку — дурак, конечно, тогда уж можно было бы и в кафе остаться. С другой стороны, листва вокруг шумела наконец-то зелёной варшавской весной, и где-то поодаль глухо зарокотал костёл, отбивая время. После Кобэ и ещё более южной Хиросимы несколько месяцев плотного снега казались чем-то поразительным — и не всегда по-хорошему. Осаму иногда уточнял, точно ли Суна не свалил в Финляндию и скоро ли на фотографиях появятся олени Санта-Клауса. Оленей так и не было, но снега сначала сменились дождями, и только потом всё не столько потеплело, но хотя бы окрасилось цветами поярче. Сидеть на улице под синеватым небом с зелёными деревьями вокруг всяко было приятно после бесконечных оттенков серого, белого и тёмно-коричневого. На другой конец скамьи запрыгнула всё та же кошка и с любопытством вытянулась к пакету с онигири. Суна вытащил один, сфотографировал. В Японии время шло к десяти вечера, “Онигири Мия” как раз должно закрываться — но на еду, конечно, Осаму призвался сразу. Это с чем? Суна откусил и под внимательным взглядом кошки принялся отвечать, что с селёдкой (какой ужас, если честно), потом остановился и зажал большим пальцем бэкспейс. Всё стёр, набрал заново: ммммммммм у тебя таких нет. На экране телефона мгновенно высветилось лаконичное “Мия Осаму” со стандартными красно-зелёными кнопками под ним. Суна жмякнул по зелёной, зажал телефон плечом и откусил опять, встретившись с кошкой глазами. — Серьёзно? — сразу сказал Осаму. — Ты хочешь сказать, что какие-то поляки (“Здешний повар из Нагои”, поправил Суна, но кого интересовали его реплики), нет, подожди, в Польше лучше, чем у меня? С чем оно? — С селёдкой. — Суна подавился, то ли смехом, то ли рисом, и закашлялся в трубку под гробовое молчание с той стороны континента. Осаму, наверное, ещё и брови насупил в осуждении. — С селёдкой, — наконец повторил он. — Лучше, чем у меня? Подожди, значит не Финляндия, а Швеция. — Польша, — привычно повторил Суна. — А что, в Швеции едят селёдок? Блин, слушай, свёкла попалась. — Свёкла с селёдкой, — пробормотал Осаму. Так легко было представить, как он то ли раздражается на дикие идеи, то ли завидует, что сам не додумался; как сжимает свободной от телефона рукой переносицу и прислоняется задницей к вычищенной после рабочего дня столешнице. — Я же говорю, — Суна улыбнулся воображению, — у тебя таких нет. Тут, знаешь, повар-то из Нагои, но все остальные всё равно польские хипстеры. Осаму заворчал — одновременно про то, что он нашёл себе в Польше новые онигири и нового повара, и про то, что он теперь обязан пойти и выяснить весь полный рецепт онигири с селёдкой, желательно с историей создания и вдохновения на такое. Суна просто слушал и ел, и почти что складывалось ощущение, будто они сейчас совсем близко. Волшебное сочетание онигири и болтовни Осаму прямо ему в ухо. — Повара не нашёл, — наконец сказал Суна. — А вот с кем вместе поесть — да. Не отбирает мою еду, кстати. Он быстро щёлкнул по экрану телефону, открыл камеру и сфотографировал онигири на фоне всё ещё мирно наблюдавшей за ним кошки. Послушал, как Осаму что-то звонкое задел у себя на кухне, пока открывал фотографию. — А, — сказал Осаму. — Я её помню. Наверное, сейчас он улыбался. Голос звучал похоже на то, что ли. Суне ужасно захотелось его поцеловать — усталого после целого дня готовки и всё равно улыбающегося во время их разговоров. Помнящего всех польских кошек, знакомых с Суной, но не с ним. — Иногда хочется забрать её себе, — задумчиво сказал Суна и, доев, погладил кошку между острых ушек. — Забирай, — на фоне благодушного совета Осаму послышался грохот, и оставалось только надеяться, что ничего слишком тяжёлого никуда не свалилось, — почему я всё время ставлю десять банок тунца друг на друга? — Потому что твоя фамилия Мия, — хмыкнул Суна. Кошка подлезла совсем близко к нему и потёрлась мордой о джинсы. — А что делать, когда я буду отсюда уезжать? — Заберёшь с собой дальше. — Бюрократия, — Суна вздохнул и почесал кошку ещё раз. Она попыталась вонзить ему когти в бедро, но джинсовая ткань оказалась слишком толстой и грубой. — Если я прошёл все санитарные проверки на открытие ресторана, — Осаму звучал издевательски, — то ты как-нибудь справишься с кошачьей визой. Ты даже не Мия. — К счастью, — согласился Суна, и Осаму рассмеялся. — Только если ты привезёшь мне кошку без рецепта онигири с селёдкой, я тебя не пущу на порог, — сказал он. Иногда Суне казалось, что больше всего он скучает всё-таки не по поцелуям или ночам вместе, а по возможности стукнуть Осаму каждый раз, когда хочется. Осаму немного помолчал (Суна вместе с ним) и добавил: — Возможно, если привезёшь рецепт без этой кошки, то тоже не пущу.