Чувствительный

Два часа ночи. За окном их репетиционной комнаты начался весенний ливень. Сырость давила на воздух. С грохотом проносясь мимо, машины спотыкались о трещины в асфальте, брызжа из-под колёс водой, заставляя этим одежду идущих мимо людей промокнуть. Огни острова чуть заметно мерцали где-то в недосягаемом далеке, магия ночного Манхэттена убаюкивала, пока дождь продолжал обрушиваться на город, заливая окна и фасады зданий. Они должны быть предельно тихими. Антракс храпят на весь коридор, и тонкие, словно листы бумаги, стены не дают им буквально никакого уединения. Единственная роскошь, которая у них есть — непосредственно сама комната, старый пластиковый матрас, найденный ими в мусорном баке неподалёку и лёгкие простыни, ради которых они считали каждую монету, чтобы купить. Снаружи на улице, медленно утопающей в дожде, кто-то играет на саксофоне что-то на подобии Колтрейна. Песня успокаивает их, но сам звук заставляет волосы вставать дыбом. Он напоминает им об ужасающей правде: они могли быть пойманными. Этот страх заставляет их трястись и дрожать, словно маленьких детей; однако это желание и порывистость, которые они отчётливо видят в глазах друг друга, заставляют их бунтарские юношеские души наслаждаться мгновением. Они выключают свет и ложатся на матрас в одних боксёрах рядом друг с другом. В молчании они пьют банку Будвайзера, по-бедному ощущая себя голландскими храбрецами*. Колтрейн не прекращает играть. Ларс улыбается при виде их голубых простыней, подвешенных вокруг них прищепками, словно балдахин. Это больше походит на крепость или палатку, сделанную детьми, словно они сейчас возьмут фонарик и устроят театр теней на ткани. Он поднял руки и переплёл пальцы в силуэт зайца, направляя его туда, куда лунный свет падал на простыни. — Какого чёрта ты творишь? — губы Джеймса оторвались от банки с пивом. — А ты приглядись, — хихикнул Ларс в ответ. — Это ёбаный теневой театр. — Да. А это — зайчик. — Тебе сколько лет? Пять? Ларс пожал плечами, и кролик дальше попрыгал по простыни. Блондин покачал головой и несильно толкнул бутылкой по предплечью ударника, — не напрягайся ты так. Допить хочешь? — Я в порядке, — он пытался уйти от разговора. Джеймс в мгновение осушает бутылку и отбрасывает её на пол. Он скрещивает руки на обнажённой груди, наблюдая за тем, как Ульрих создаёт ещё одну теневую фигуру, на этот раз обеими руками. Птица. Саксофон на минуту затихает, в то время как Ларс заставляет птичьи крылья порхать. В воздухе отчётливо стояла напряжённость и нервность. Взгляд Джеймса проскальзывает по телу Ульриха и останавливается на его нижнем белье. Он еле слышно сглатывает. Ларс не замечает этого, но его дыхание становится прерывистым, и птица исчезает, как только он опускает руки на свой торс. Начинает играть уже другая мелодия, в этот раз в аккомпанемент с фортепиано. Ларс ложится, перемещая ладони к себе на живот, и смотрит в потолок, сосчитывая трещины на нём. Джеймс отбрасывает тень на лицо драммера, лунный свет падает на них обоих. Лоб Ульриха вспотел, заставляя чёлку неприятно липнуть, капли усеяли его нос и верхнюю губу. Щёки слегка покраснели. Джеймс стушевался от этого вида, и его живот сводит от страха, который перерастает в нужду и желание, когда Ларс поворачивает голову и смотрит на него своими широко распахнутыми изумрудными глазами, а его губы, формой напоминающие лук купидона, слегка приоткрыты. Блондин поднимает свою руку и кладёт её поверх живота ударника, на его ладонь. Их пальцы переплелись. Сперва улыбается Ларс. Затем Джеймс. Они повернулись набок, лицом друг к другу. Ульрих взял в ладони вытянутое лицо Хэтфилда, запуская дрожащие пальцы в блондинистые волнистые волосы, а тот наоборот, пальцами обхватил шею ударника, бережно поглаживая его. Тревога овладевает их телами, когда они целуются, каждый новый вдох — более вымученный и тяжелый, чем прошлый, и каждый пронизан каким-то необъяснимым напряжением. Это всё слишком много, слишком ново, слишком быстро. Они сконфужены, испуганы, запутаны, и они хотят этого. Беспокойство растворяется, когда громадные руки Джеймса обхватывают тонкую талию Ларса, и он проводит губами вдоль уха ударника. — Всё хорошо. Ларс обнимает дрожащими руками Джеймса за плечи. Датчанин кивает, и его тело полностью расслабляется, его глаза закрываются, и он томно вздыхает, когда Джеймс перекатывается наверх него, и их губы встречаются вновь, но в более мягком поцелуе, чем прежде. Саксофон и фортепиано сплетаются в любви. Они задают нужный тон своей мелодией. За простыней слышатся звуки нежных поцелуев, тонких вздохов, и тихих ругательств. Покрывало извивается вместе с ними. — Ну же... — стонет Ларс. Пятка Хэтфилда чуть вылезла из-под покрывала, пальцы упёрлись в пол. Скрип матраса почти перекрыл тихий стон, издавшийся Ларсом. Нога Джеймса вновь исчезла под простынёй. — Блядь, — рычит тот. — Извини. — еле вздыхает ударник. — Тс-с… Две пары боксёров вылетели из-под голубого одеяла. Силуэт блондина можно разглядеть, когда тот садится. Его шея согнута, волосы ниспадают, а губы слегка приоткрыты в трепетании. — Ларс! Чёрт. Его очертания исчезают, когда Джеймс наклоняется к Ульриху. Матрас стонет под ними, деревянный пол трещит. Губы чмокаются непозволительно громко, и их тяжёлое дыхание заполняет комнату. Саксофон берёт высокую ноту. Заканчивает партию. Фортепиано продолжает. Рука блондина на мгновение показывается из-под покрывала, рыща по полу и пытаясь нащупать бутылёк со смазкой, украденный ранее из аптеки. Их дыхание совпадает: оба дышат тревожно, тяжело и нетерпеливо. Их поцелуй более громок, чем длинная протяжная нота вернувшегося в мелодию саксофона. Колпачок открывается слишком шумно. Джеймс сглатывает. Колтрейн уступает своё место соло Эллингтона. Рука Ларса чуть вылезает из простыни, хватаясь пальцами за край матраса. Приглушённые вздохи слышатся от удивления, от боли. Небольшие, влажные поцелуи покрывают дрожащие бёдра. Матрас заметно сдвигается. — Ты в порядке? — шепчет Джеймс. — Д-да. Конечно... Крышка закрывается, и смазка катится в сторону от них. Джеймс, немного поёрзав, садится. Вот вновь видны его очертания: длинные, словно золотистые на лунном свете, волосы струятся вниз, шея наклонена, его губы сомкнуты в волнении. Он поднимает ноги Ларса и кладёт их к себе на плечи. Вторая рука датчанина теперь тоже показалась из-под простыни и вцепилась в другой край матраса. Они оба тяжело и часто дышат. Грудь Хэтфилда вздымается так же заметно, как и Ульриха. Саксофон возвращается, наигрывая тягучую, длинную композицию. Играет пианино. Они приглушённо поют вместе. Матрас вновь сдвигается, простыни трепещут. На улице продолжает идти дождь, однако теперь он слабо моросит. Ларс жадно глотает воздух, чуть не задыхаясь, Джеймс уверенно стискивает зубы. Ночной Нью-Йорк за окном мерцает, словно живой и дышащий, морось отбивает ритм по подоконнику. Ларс захлёбывается воздухом на следующем вдохе; Хэтфилд лишь сильнее сжимает его бёдра. Саксофон и фортепиано меняют мелодию, но темп остаётся прежний. Руки Ларса, крепко вцепившиеся в матрас, начинают трясти его — очередь Джеймса задыхаться. Громкий, резкий, мучительный вопль Ларса разрывает тишину. — Блядь. — Джеймс отпрянул, убрав ноги барабанщика со своих плеч. Ларс весь дрожал. Блондин вновь тянется за смазкой наружу. Колпачок вновь открывается. Он вновь наклоняется вперед. Пальцы Ларса сжимаются сильнее и крепче на матрасе, его дыхание учащается от страха, он начинает дрожать больше. Свободная ладонь Джеймса успокаивающе гладит датчанина по бедру, очерчивает плечи, оглаживает шею. Саксофон протягивает низкую ноту. Блондин захлопывает колпачок и вновь отбрасывает бутылёк. Ульрих уже сам кладёт свои ноги на плечи Хэтфилда. Джеймс наклоняется вперёд так, что их груди встречаются, и силуэт блондина вновь исчезает. Ларс вновь начинает задыхаться, и Хэтфилд тихо рычит. Матрас противно скрипит и снова сдвигается, когда блондин плавно входит и тут же выходит, прерываемый резким всхлипом. Ульрих еле слышно хнычет, зажмурив глаза и качая головой. — Дерьмо, — рука Джеймса в третий раз тянется за спасительным бутыльком, находящимся вне простыни, и он снова открывает крышку. — Извини, — Ларс касается бедра Хэтфилда. Джеймс затыкает его крепким поцелуем. Ларс стонет в него, его пальцы вновь ускользают под простыню, на крепкую спину блондина. Добавляется ещё смазка. Локти блондина упираются в матрас, обрамляя лицо ударника. Они целуются снова и снова, тяжело дыша. Матрас опускается, простыни мнутся, Джеймс скользит по телу Ульриха к его раздвинутым ногам. Пальцы вокалиста двигаются и проникают внутрь, и Ларс задыхается на своём следующем вдохе, и следующем, и следующем… Больше жестов, больше движений, больше соприкосновений, больше поцелуев, страстных вдохов и стонов. Джеймс вытирает смазанные пальцы о поверхность матраса, и крепко сжимает своими большими руками колени Ларса. Ларс вновь дотягивается до краёв матраса, через простыню, пытаясь сжать его, но только он пытается коснуться, Джеймс хватает тонкие запястья, и возвращает их обратно. — Расслабься. Они целуются вновь и вновь, пока Джеймс наконец не отпускает запястья, снова принимаясь держать колени ударника. Ларс не шевелит руками: они лежат там же, куда положил их блондин. Дыхание ударника ровное, губы чуть приоткрыты, глаза широко распахнуты, и их взор направлен на сосредоточенного Хэтфилда. Вокалист кладёт свою ладонь на живот Ульриха. — Расслабься. Слабо моросящий дождь едва попадает на их вспотевшие тела сквозь открытое окно. Джеймс входит. Ларс закрывает глаза. Расслабься… Они чувствуют, будто вся их жизнь проносится у них перед глазами. Играет музыка, сладкая ночная мелодия, саксофон и фортепиано поют в тандеме. Весенний дождь продолжается, машины едут то туда, то обратно по мокрому асфальту. Ларс вновь хнычет, и Джеймс, остановившись, не шевелится. Они встречаются взглядами, и понимают, что думают об одном и том же. Он внутри. Он там. Внутри него. Над ним. Теперь всё никогда не станет прежним. Ларс дышит через рот и болезненно сжимает руки вокруг Джеймса, облизывает пересохшие губы, пытается получить больше воздуха, пытается расслабиться. Хэтфилд навис над Ульрихом, целуя шею, пока его руки скользили по бокам ударника, к его бёдрам. Джеймсу мучительно сильно хотелось пошевелиться, но он замер, ему было страшно вновь причинять боль датчанину. Он целует сухие губы Ларса, гладит его потный лоб, макушку, очерчивает ключицы и ласкает грудь. Проводит пальцами до согнутых бедёр и массирует их. Ждёт, пока сможет двигаться дальше. Ждёт Ларса. Саксофон на пару с фортепиано импровизируют. Дождь играет вместе с ними. Все рассказывают какую-то историю, все занимаются любовью. Дыхание Ларса наконец приходит в норму. Его глаза медленно закрываются, а тело расслабляется, конечности больше не напряжены. Он поворачивает голову к шее Хэтфилда и вдыхает его запах. Джеймс целует его в щёку, Ульрих инициативно двигается чуть вперёд. Зелёные глаза дрожат, в то время как голубые ждут. Дождь играет красивую мелодию с инструментами. Матрас, покрывало, Джеймс, Ларс — все они двигаются. Ларс задыхается от боли, пронизывающей его тело. — О-остановись. Пожалуйста… Джеймс успокаивает его. Ларс дышит так же тяжело и часто, как и он. Небольшой дождь вновь перерос в ливень, луну больше не видно: её заслонили тучи. Пальцы Ульриха впиваются в крепкую спину Джеймса. Его бёдра болят, тело трепещет и вздымается, а все внутренности дрожат. Джеймс внутри. Внутри него. Он внутри. Ульрих ёрзает. Словно какая-то боль, какая-то странность., но всё в порядке. Он в порядке. Джеймс еле держится, задыхается, старается вдохнуть как можно больше воздуха. Пот стекает по его вискам. Ларс он... узкий, горячий... твёрдый... и просто.... — Ларс. — стонет в шею ударника блондин. Ульрих вяло улыбается в ответ на стоны Хэтфилда, его тело вновь расслабляется. Он закрывает глаза и чмокает вокалиста в скулу. — Я в порядке, всё хорошо. Он повторяет это раз за разом, снова и снова, чтобы успокоить себя и Джеймса, когда бёдра вокалиста начинают плавно двигаться. На другой стороне улицы фортепиано и саксофон начинают ту же старую песню. На этот раз милый женский голос аккомпанирует им; старый голос, насыщенный и пропитанный такой любовью и душевностью, что даже ливень не сможет покорить её. Она поёт, будучи такой искренней и трогательной: «Я вижу, как звёзды проходят через моё окно…» Толчки Джеймса неглубокие, плавные и медленные. Страх не даёт ему двигаться быстрее. Ларс расслаблен, его успокаивают поцелуи, знакомый запах Хэтфилда и этот женский голос, поющий колыбель Нью-Йорку. Ульрих протягивает руку между ними, чтобы коснуться себя. Джеймс старается изо всех сил, за что ударник награждает его поцелуем. Датчанин задыхается от удовольствия, когда Джеймс дотрагивается до него, гладит его. Они небрежно целуются. Матрас выгибается, простыни мнутся и извиваются, деревянный пол скрипит в такт с ними. Женщина поёт свою красивую любовную песню; саксофон подчёркивает каждую ноту, и делает её более лиричной. Хэтфилд кусает Ларса в плечо и рычит, Ларс зажимает кулаком рот и еле слышно всхлипывает. Её голос никогда не сделает крещендо, никогда не дрогнет; она поёт свою последнюю строчку. Их бёдра прижимаются друг к другу, спины согнуты, они оба задыхаются от накатившего экстаза. Они не шевелятся ещё с мгновение, переводя дыхание, пока песня играет. Женщина всё ещё напевает, когда саксофон и фортепиано затихают. Дождь снова превращается в небольшую морось. Ларс шипит, когда Джеймс выходит из него. Они тяжело дышат, глядя в довольные глаза друг друга. Пот и дождь. — Ты как? В порядке? — шепчет Джеймс. Ларс кивает в ответ. Он не может говорить. Блондин целует его в красные губы, — Я принесу воды. Он вновь кивает. Затем наблюдает, как Хэтфилд вылезает из-под простыней и голый подходит к раковине. Ларса трясёт на кровати от того, что произошло, от оргазма и от всех чувств, которые нахлынули на него разом. Ему больно, очень больно, он опустошён, но всё нормально. Непривычно, странно, неприятно, но он в порядке. Он чувствует словно... его изнасиловали, да, его тело отвергало это, болело от неприятных ощущений, но ведь это длилось всего несколько минут. Он хотел этого. И Джеймс хотел этого. Но... Ульрих закрывает глаза. Он сам хотел этого. Всё хорошо. Было больно, но он в порядке. Музыка снаружи замолкла и больше не доносится, моросящий дождь постепенно утихает. Лунный свет вновь начинает просачиваться сквозь окна их комнаты и возвращается, как Джеймс со стаканом воды и салфетками. Ларс жмурится от боли и садится. Тело ноет от задницы до позвоночника. Его руки дрожат слишком сильно, когда он берёт стакан, и он старается изо всех сил, чтобы пить. Вокалист накрывает трясущуюся руку своей. Их взгляды встречаются, когда ударник делает большой глоток. Рука Джеймса не уходит до тех пор, пока Ларс не допьет, а когда он заканчивает, толкает кружку к блондину, застенчиво улыбаясь. — Нальёшь ещё? Джеймс улыбается в ответ. Он забирает чашку из рук Ульриха и наклоняется вперёд, закрывая глаза, и их губы встречаются в нежном поцелуе. Хэтфилд слазит с матраса и вновь шлепает босиком к раковине, залезая обратно с ещё одним полным стаканом воды. На этот раз Ларс достаточно спокоен, чтобы выпить всё сам. Он смотрит в голубые глаза блондина, видит его смущённую улыбку, заботу, мягкость, застенчивость… и это остается в его памяти, как и весь этот вечер. Когда ударник заканчивает пить, Джеймс забирает из его рук стакан и ставит его поодаль от матраса. — На всякий случай, если ты захочешь ещё. — Хорошо, — коротко отрезает Ульрих. Снова наступает тишина, проникнутая и наполненная какой-то нервозностью и напряжением, которые охватывали Ларс ранее. Он чувствует себя неловко до такой степени, что закусывает губу, отворачивается и начинает о чём-то думать. — Гм... — снова немного елозит на матрасе. — Спокойной ночи. Он вздрагивает, когда переворачивается набок, спиной к Джеймсу. Ульрих не хочет его отпугивать, хотя и хочет намного большего. Сегодняшний вечер принёс ему слишком много сумбурных ощущений, и он решил, что на сегодня хватит. Джеймс хмурится, его брови сдвинуты месте, и они образуют морщинку, его беспокойство и волнение внутри него перетекают в расстройство, огорчение и сомнение. — Подожди, — он легко толкнул Ларса в плечо, и тот повернулся, распахнув глаза и направив свой взор на блондина. Ульрих задерживает дыхание, когда Джеймс подбирается к нему и кладёт ладонь точно над сердцем ударника, на его грудь. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? Настойчивость в чуть грубоватом голосе вокалиста, толика волнения, беспокойства и заботы в его тоне, на его выражении лица, тревожные голубые глаза, но в то же время такие серьёзные и настойчивые — всё это заставляет Ларса подавленно улыбнуться и тихо вздохнуть. — Ам... да, — он кладёт свою руку поверх джеймсовой и несильно сжимает её. — Я имею в виду... я буду. Буду в порядке. Джеймс хмыкает. Ударник краснеет, когда Хэтфилд укрывает его простынёй. Он наклоняется вперёд и чмокает Ларса в щёку, а затем снова ложится на подушку и закрывает глаза. И датчанин не может заснуть так же быстро, как Джеймс. Ульрих смотрит на своего тихо сопящего друга, на вспотевшее лицо которого едва падает лунный свет. Хэтфилд выглядит так хорошо, невообразимо красиво. и плевать на прыщи. Рядом с ним лежит мужчина, не мальчик, непостижимый, волевой и скромно любящий его. Джеймс. Ларс счастливо улыбается. Впервые. Он украдкой целует Джеймса в лоб, прежде чем закрыть глаза и кануть в объятия морфея. На протяжении ночи саксофон и фортепиано ещё вернутся на бис с прекрасным женским голосом. Они будут петь нью-йоркскую колыбельную под джазовую мелодию, делясь с городом своей душевной любовью, и тогда небеса станут ясными в последний раз, и лунный свет присоединится к ним. Джеймс и Ларс будут спать под свою колыбельную, мечтая о теневом театре, мягких простынях, весеннем дожде и друг друге.