Второстепенный персонаж

Sam Smith — Young

Вам всю жизнь с собою жить, так не ломайте себя.

Поверьте, другие и так с этим неплохо справятся.

Я стою перед окном и наблюдаю, как день плавно переходит в вечер. Тени становятся длиннее: солнце садится. Последние солнечные лучи нехотя покидают улицы, дома, здания. Искусственные огни города становятся ярче; закрываются кофейни, магазины». Я стою перед окном и думаю, что жизнь невероятна, каждое её мгновение неповторимо: сегодняшний выпитый чай, или съеденный пирог, или сваренный кофе не будут такими же; смех людей будет звучать по-другому, стих будет понят по-новому, картина увидена под другим углом. Каждое мгновение жизни неповторимо, но люди забывают об этом. Они тратят драгоценные минуты жизни на ссоры, обиды. Пренебрегают здоровьем. Перестают общаться с любимыми и близкими, посвящать свободное время семье или лучшим друзьям, работая без отдыха. Проводят огромное количество времени в душных офисах, нетерпеливо поглядывая на часы, желая конца утомительного рабочего дня. Уставшие и больные, люди, часто взрослые, перестают замечать невероятные закаты и великолепные рассветы, не восхищаются звездным небом, забывая, как мало времени дано каждому из нас; что минуты, проведенные не там и не с теми — напрасно потерянные минуты. Я прикрываю глаза и тихо вздыхаю. Каждое мгновение жизни неповторимо, и это грустно: не вернуть людей, что ушли, и их улыбки; не расплакаться легко и искренне от небольшой ссадины на локте или коленке, не влюбиться так же как в первый раз, не заплакать от счастья победы. Сердце щемит и трудно дышать от понимания этого. Однако осознание также дает толчок, помогает решиться на поступки, преодолеть страхи и быть счастливыми, свободными от предрассудков и выдуманных ценностей. Каждое. Мгновение. Жизни. Неповторимо. Если бы люди твердили эти слова как мантру, пили бы они чай с большим удовольствием? Наслаждались бы теплыми солнечными лучами дольше? Наблюдали бы каждые закаты и рассветы? Любили бы искренне и говорили бы о своих чувствах? Я стою пред окном, и таких вопросов сотни, тысячи. Каждый — это множество вероятностей, в которых есть желанные и не. Я смотрю вдаль и делаю глоток чая, осознавая, что вопросы бессмысленны, ведь жизнь неповторима. И люди сами решают, что это значит для них… Курсор мигает. Мигает до тех пор, пока экран ноутбука не гаснет. Акихико продолжает безучастно смотреть на то место, где закончил новую статью, ощущая пустоту, будто с последним многоточием закончился и сам. С каждым разом писать становится труднее, как и врать себе, что все в порядке. — Я изменил тебе. Что-то начинает немелодично трещать. — Что? — Я. Изменил. Тебе. Треск. — Я не понимаю… — Чего непонятного? Я трахал другого омегу, пока ты сидел дома и писал очередную заумную статью о жизни в своем блоге. Я вдалбливался в его податливую дырочку, пока он скулил подо мной. Это было чертовски охуенное зрелище. Секс с тобой на фоне воспоминаний о ночах с ним становится не то, что скучным, отвратительным. Ты себе лишний раз рот открыть в постели не позволяешь, зато, как писать начинаешь, остановиться неспособен. Треск. В этот раз звук невероятно громкий, чтобы его возможно было игнорировать. Акихико отчаянно мотает головой, стараясь прийти в себе. — Он, кстати, мой истинный. Треск. Опять. — Ты разве не слышишь этого? — В вопросе мольба граничит с отчаянием. Почему Ао не слшыит этого? Почему? — Чт-… Я, конечно, знал, что ты лишь красиво писать и можешь, но нести какую-то сказочную чушь после сказанного мною слишком даже для тебя. Треск. — Я не… дорогой, что-то издает треск, будто разламываясь… мне страшно. — Я тебе не «дорогой», Хаяши Акихико. Прийди в себя! Треск. Акихико судорожно водит взглядом по комнате, силясь понять, откуда исходит звук. — Боже, да ты чокнутый. Я не хочу находиться рядом с тобой больше ни минуты. Подпиши бумаги о разводе, которые я пришлю тебе по почте, и не смей рассказывать отцу о произошедшем, иначе я превращу твою жизнь в ад. Акихико не слышит, как хлопает входная дверь, он слышит лишь непрекращающийся треск, исходящий будто из его груди. Он чувствует, как невидимое что-то разлетается на множество мелких частей, заставляя его согнуться от боли. Она столь невыносима, что слёзы выступают сами по себе, а тело содрогается от непрекращающихся спазмов. Хаяши пытается сделать небольшой глоток воздуха, но чувствует, что лишь сильнее задыхается. — Ах, так вот как ощущается разбитое сердце… Будильник, поставленный заранее, звенит оглушительно громко в гробовой тишине квартиры, заставляя отвлечься от воспоминаний. Акихико смотрит на загоревшийся экран телефона и немного морщит нос то ли от немелодичных звуков, то ли от понимания, что пора собираться. Хаяши медленно закрывает крышку ноутбука и встает из-за рабочего стола, выключая будильник. Он нехотя направляется к гардеробу, на автомате обходя, давно отшвырнутый в порыве злости, третьесортный роман. Небольшие разводы на обложке видны, лишь если приглядеться. От чего они? Кто знает. Точно не от слёз. Не от слёз.

***

Из зеркала на Хаяши смотрит непримечательной внешности молодой человек: шатен среднего роста, среднего телосложения, среднего… ещё чего-нибудь. Акихико знает: единственным достоинством этого невзрачного человека были невероятного оттенка глаза, унаследованные от отца омеги. Хаяши медленнее, чем обычно, скользит взглядом по отражению в зеркале. Образ, выбранный сегодня, отлично скрывает недостатки, которых у «среднего» человека, как ни странно, бывает больше, чем кажется. Изящно повязанный платок цвета индиго и оливковый костюм прекрасно подчёркивают глаза, придавая природному оттенку насыщенности, а взгляду — глубину. Кто-то называл глаза Акихико малахитовыми, кто-то — изумрудными, даже нефритовыми, обязательно добавляя, как его глаза похожи на отцовские. Но чаще всего люди упоминали вычурное «хризопразовые». Хаяши прочел как-то из любопытства о хризопразе. Полудрагоценный камень. Даже не драгоценный. Хаяши переводит взгляд на отражение часов и глубоко вздыхает.

***

Sam Smith — Breaking hearts

Акихико останавливает машину недалеко от утеса. Изначально он не хотел сворачивать куда-либо, но не смог перебороть желание понаблюдать за закатом. Машина заведена, ключи внутри: они несвойственно для обычно собранного Хаяши небрежно оставлены в замке зажигания. Пожелай какой-нибудь незнакомец сесть и уехать на новеньком порше, Акихико был бы не против. Солнце садится — завораживающий момент. Акихико наслаждается бескорыстно и полно даримыми солнцем последними лучами и великолепным зрелищем багряного зарева. Изнеженный в тепле заходящих лучей он прикрывает глаза: «Я, не верящий больше в чудеса, назвал бы происходящее именно так: "чудо"». Акихико восхищенно отмечает про себя, что багровое зарево великолепно, отчасти даже кроваво-драматично. Горизонт словно пылает, переливаясь всеми оттенками красного и оранжевого, а Акихико думает, что закат сегодня до боли красив. Хаяши закуривает. Во рту после нескольких затяжек неприятно вяжет. Эта шестая по счету сигарета — ужасная привычка выкуривать несколько сигарет за раз, приобретенная в жалких попытках расслабиться. Никотин давно не расслабляет, из-за табачного дыма постоянно неприятно пахнут руки и одежда, но Акихико с глупым для здравомыслящего человека упорством продолжает курить. Он обещал друзьям бросить. Себе он не обещал ничего. Только выбросив куда-то под ноги шестую, Хаяши машинально достает седьмую, последнюю сигарету, оставшуюся в яркой пачке. Закуривает, не задумываясь, действуя на автомате, и снова смотрит на горизонт. Вглядывается в него, безрезультатно пытаясь что-то отыскать. Возможно, ответы на вопросы, мучившие его утром в постели, днём за рабочим столом и даже ночью не отпускавшие его. Он долго и внимательно наблюдает, как солнце скрывается за тонкой чертой между небом и землей, лишь в самом конце с сожалением отрывая взгляд от заходящего светила: что далекий горизонт, что невероятной красоты закат не способны дать ему ответы. Он делает долгую затяжку, а после мучительно медленно выдыхает. Горькая усмешка пропадает так же быстро, как появляется. Акихико опускает голову, туша окурок. В кармане брюк вибрирует телефон. Короткое «Папа» совсем не удивляет. Акихико сбрасывает вызов и делает шаг к машине. Ветер блуждает между листьев деревьев. Шелест напоминает Акихико тихое перешёптывание. Может, редкие деревья шепчутся о его слабости, может, жалеют, а, может, и вовсе смеются.

***

Араши Хаттори стоит в центре гостиной, обнимая за талию миниатюрного омегу, и о чем-то разговаривает с мужчиной явно старше. Чета Хаттори безупречна: у обоих аккуратно уложены волосы, туфли начищены до неприятного для глаз блеска, восхитительно подобранный для сегодняшнего вечера костюм-тройка подчеркивает прекрасную, без единого изъяна фигуру альфы, а шёлковый костюм синего оттенка, называемого королевским, придает всем движениям и без того изящного омеги неземную воздушность. Акихико наблюдает за родителями издалека, подмечая мельчайшие изменения в их внешности, появившиеся со времнем: небольшие морщинки в уголках глаз, проступающую седину, которую никто из них не старется больше скрыть. Акихико наблюдает внимательно и не торопится подходить, не желая прерывать оживленную беседу. Он отходит чуть поодаль от места, где отец улыбается своему собеседнику, и берет бокал. Мимо Хаяши один за другим проходят многочисленные гости, не скрывая любопытных взглядов и перешёптывания. — Этот невзрачный мальчишка — сын такого невероятно прекрасного омеги, как господин Хару? — Это с ним развелся наследник Мacumoto Group, господин Ao? — Поговаривают, жених был недоволен им в постели. — А я слышал, что он спит со всеми, кто хоть немного красивее него. — Боже, он омега или бета? Никакого изящества. — Я слышал, он бесплоден. Хотя оно и понятно, действительно не отличишь от беты. — Говорят, у него сучий характер. Он даже глазом не моргнул, когда господин Ао уличил его в измене. Никогда Хаяши не думал, что время может тянуться так бездушно долго. Было ли оно всегда так беспощадно к ждущим его ускоренного бега? Кажется, секундная стрелка замедляется лишь для него одного. Все, что остается Акихико, — старательно игнорировать чужие колкие слова.

***

Бокал сменяется бокалом, композиция — другой, минута — минутой. Акихико теряется во времени и в количестве выпитого алкоголя. Разум затуманен, внутренний голос замолк: в голове непривычно тихо; однако неприятное ощущение чужого пристального внимания не дает Хаяши полностью расслабиться и насладиться давно не появлявшейся в теле легкостью. Акихико настороженно водит взглядом по многочисленным лицам гостей. Но ни один из них не смотрит на него. Кажется, будто он надумал лишнего: «Кому такой, какая я, может по-настоящему быть…», — мысль прерывается, когда Акихико внезапно натыкается на внимательный взгляд темных глаз. Мужчина, стоящий у стены напротив и не сводящий глаз с Акихико, кажется смутно знакомым Хаяши. Его несимметричная, дизайнерская рубашка небрежно расстегнута на большее, чем следовало бы, количество пуговиц: чрезмерно вызывающе для официального приема. Пиджак мужчина держит в одной руке, а рукава рубашки закатаны. Одна прядь выбивается из аккуратно уложенных черных как смоль волос, придавая мужчине-у-стены-напротив нарочитой небрежности и завершая непонятный для Хаяши образ. Хаяши сосредоточивает свой взгляд на остающихся бездонными даже при ярком свете глазах, внимательно наблюдающих за ним. Мужчина немного по-животному наклоняет голову, поняв, что его заметили, и мягко улыбается. Он упорно не отводит взгляд, заставляя Хаяши нервничать. Что интересного мужчина нашел в нескладном Акихико? Они смотрят друг другу в глаза целую вечность. Ту вечность, которая ощущается, как вся история человечества, а на деле оказывается жалкой минутой. Мужчина показывает на свои глаза, а затем на Акихико, улыбаясь чуть шире и рисуя в воздухе поочередно «Л», «Е», «С». — Лес?.. О чем-… — Чья-то ладонь внезапно ложится на плечо Акихико, не давая закончить, и сильно сжимает его, заставляя Хаяши отвести взгляд, кривясь от боли: — Что вы делае-… — Акихико не успевает закончить, как ощущает обманчиво мягкое и ласковое, предостерегающее прикосновение к локтю. Акихико не может сдержать нервного смешка: его прерывают дважды. — Дорогой, — улыбка Харуки Хаттори как всегда безупречна, — рад, что ты приехал. — Папа… да, я тоже рад, не ожидал, что вы освободитесь так скоро, — Акихико растерянно трет шею. Отец, сжимавший до этого плечо сына, приобнимает его и шепчет еле слышно: — Не ожидал? А, может, не хотел? Строишь глазки уже даже в моем доме, на моих глазах? И кому, Кэтсу Ямамото? — Становится ясно, почему мужчина показался смутно знакомым Акихико: о Кэтсу Ямамото, художнике, внезапно прославившемся благодаря одной картине. Кажется, оно называлось «Кольцо». Газеты и журналы пестрили вычурными заголовками, называя картину «Историей любви, закончившейся, не успев начаться», а Кэтсу Ямамото — гением, способным лишь одной кистью передать бурю чувств. Акихико видел фото картины в одной из статей. Размытый образ неизвестного омеги — крупные штрихи, сделанные художником в порыве чувств: не различить ни эмоций, ни даже лица. Лишь изящная правая рука была прорисована до боли детально. Как и кольцо на безымянном пальце. Омега, очаровавший альфу с первого взгляда и ставший его музой, по жестокости судьбы оказался замужем. Акихико подумал тогда, разглядывая золотой оботок обручального кольца: «Ужасно злой рок», писаки величали «мечтой, сбывшейся у другого» Акихико даже не морщится, когда отец немного брезгливо дергает плечами, отстраняясь. Хаяши привык: все, на что он может рассчитывать вместо приветствия, — сжатое до боли плечо, вместо теплых объятий, — желание отстраниться. Араши Хаттори не видел сына три года, три тянувшихся бесконечно долго для Хаяши года. Акихико смотрит на отца в упор и позволяет себе грустную улыбку: он никак не возьмет в толк, кто он для этого человека. — Многоуважаемый Кэтсу… — Араши задыхается от фамильярности, которую позволяет себе Акихико. — Да как ты сме-… — Отец, прошу, не прерывайте. Много- ли, а, может, не очень уважаемый Кэтсу был первым, что начал это бессмысленное переглядывание, — от возмущения лицо отца Хаяши краснеет. Акихико скрещивает руки на груди и продолжает смотреть на разгневанного отца. — Ты нисколько не изменился: все такой же по-глупому самоуверенный. — Рад слышать. Плечо снова сжимают до боли: — Прекрати этот цирк. Ты можешь вести себя сколь угодно дерзко с читателями своего жалкого блога, но не смей говорить так с тем, кто вырастил тебя. — Жалкий здесь лишь вы, отец. Может, вы и вырастили меня, но воспитал себя я сам, — Хаяши нешироко улыбается, скидывая руку, причинявшую неимоверную боль. — Рад был вас увидеть, папа. — Акихико, дорогой… Хаяши уходит, не дослушивая. Он привык: все, на что сын может рассчитывать от отца вместо любви, — режущий холод серых глаз, вместо тепла, — колкие слова. Араши Хаттори не видел сына три года, три, тянувшихся бесконечно долго, года. Торопливо покидая отчий дом, Хаяши не замечает, как двое преглядываются.