"...Поверь мне: он женщину любит не боле, чем любят поэты весну…"

В лихорадочном танце билась жилка на виске. Пахло книгами и золой. Капля пота сползала вдоль позвоночника, рука судорожно сжимала трость. В ногах все еще чувствовалась слабость. Негромкий хлопок, закрывшейся двери библиотеки вернул к реальности. “Вы хотели поговорить со мной, сэр?”- голос еле заметно дрожит, но подбородок вздернут вверх в таком привычном жесте. “Хотел”. Пауза затянулось дольше, чем было уместно. “Хочу”. И снова тишина. “Сэр, вам не хорошо?”, -и смотрит, смотрит. Это так неудобно, неправильно. Страшно. “Все в порядке, Мисс Грейнджер. Я действительно хотел обсудить с вами кое-что.” “Вы все так же умеете напустить таинственности, как и на первом курсе.”-, в глазах прыгают не то лучики солнца, не то смешинки. “И мы вроде как уже разговариваем, сэр...?”, - на губы скользнула легкая улыбка, но не задержалась надолго, лишь напоследок оттенила розовым щеки и пропала в глубине глаз. Чувство стыда от собственной неуклюжести на краткий миг сбивает с мысли. “ В самом деле.” Взгляд скользит по книжным стеллажам за ее левым плечом. “Как продвигается ваша стажировка?” “Вы пригласили меня обсудить мои занятия?” Дерзит. “Я хотел выразить вам свою… признательность.” Стрелки отсчитывают секунды и глаза, полные неподдельного удивления мучительно долго пытаются что-то разглядеть в лице. Но вот уже передернула плечами и отвернулась к окну. “За что же?» -, немного красные от постоянной работы руки теребят края потрепанной кофты: "Если вы п-про, про помощь вам в больнице, то тут и говорить не о чем. Любой бы на моем…” Кашляющий смех разрезал застоявшийся воздух комнаты. “Мисс Грейнджер, полно, вам не идет напускная скромность. Вы прекрасно знаете, что “любому на вашем месте” было бы наплевать. И уж тем более никто бы не стал...” Во взгляде отразилось возмущение, а на щеках вспыхнул румянец и остался там на постой. “Профессор! Я…” “Не надо”, - сам услышал молящие нотки в голосе и поморщился. Как же он жалок. “Не называйте меня так.” “А, девочка ведь совсем не из твоей лиги, да, Снивилус?”, - противный голос Блэка никак не выходит из головы. “П-почему? А как мне вас тогда называть, сэр?” Стиснул зубы, чувствуя себя бессильным и нелепым. “Потому что, хвала Мерлину, я больше не буду профессором до конца дней своих. Что касается вашего второго вопроса: Снейп. Если уж вам так нужно меня как-то называть. Мой отец был Мистер Снейп, и чем меньше ассоциаций с ним, тем лучше. Поэтому просто Снейп.” Резче, чем хотелось, да и не о том, все не о том. Не о важном. “Снейп...” Она будто пробует буквы на вкус. Нерешительно, непривычно без титула. Слегка прочистить горло, дабы прогнать ком, не дающий даже вздохнуть. “Я в долгу перед вами, а это не то состояние, которое я жажду продлить, поэтому, чем скорее расплачусь, тем лучше. Если вы когда-нибудь будете нуждаться в чем-то... Я хочу… хотел бы, чтобы вы помнили, что всегда можете обратиться ко мне.” Кажется ему все-таки удалось лишить дара речи одну из самых говорливых учениц на своей памяти. Впрочем ненадолго. “ Вы мне ничего не должны, и мне не нужно мне от вас ничего!” выглядит обиженной, и даже, пожалуй, немного разочарованной. “Нет… Ну, разумеется нет... В таком случае не смею вас более задерживать. Хорошего дня, Мисс Грейнджер.” Взгляд в пол. Сейчас она уйдет и все закончится. Раздались шаги, но голос, прозвучал много ближе, чем раньше, а запах миндаля стал сильнее. Призрак дыхания скользнул по щеке. И, возможно, у него снова началась лихорадка. “Вы не поняли.” “Разве? Я вполне вас понял. Не утруждайте себя абсолютно плоскими, ненужными и нежеланными проявлениями вежливости.” “Ну, вот, я обидела вас, а ведь столько месяцев мне удавалось этого избегать… Я лишь хотела сказать, что удивлена вашим предложением, и, возможно, не совсем правильно поняла его.” Еще шаг, еще ближе. Пытается заглянуть в глаза. “Я давно уже хотела вас спросить. Почему вы так...” - , испытующий взгляд из-под ресниц: “Почему вы так добры ко мне? Теперь.” Хорошо, что он не умеет краснеть. Очень кстати. “Стоит ли мне понимать, что по вашему мнению мне не свойственно чувство благодарности? Вы бы предпочли, чтобы я обращался с вами, как в школьные годы?” Румянец на щеках стал заметнее. “Нет, но было бы привычней.” И чуть тише: “Извините.” И неожиданно ладонь обожгла кожу на плече. Глупо, как же глупо. “Да, что вы меня постоянно трогаете? В больнице не успели что ли насладиться или в сестру милосердия не наигрались?!” - вышло нервно, надрывно, и совсем как-то фальшиво. Но стоило посмотреть на нее, как внутри все заледенело. Стоит бледная и с таким выражением лица, будто он ее ударил. “Мисс Грейнджер…” “Простите, простите меня!”, -тонкие пальцы едва заметно дрожат, и во всей позе есть нечто до ужаса знакомое, вымученное. “Я бы никогда… больше никогда не буду. Честно! Вам должно быть неудобно, что вы… что я… черт возьми!”, - закрыла лицо руками и плечи дрожат, как тогда в палате. Что-то невыносимое и невысказанное скользит под рёбрами от этой картины. “Мисс Грейнджер, послушайте, вам не за что извиняться…” “Я думала, была уверена, что вам все равно, но… но, когда я прикасаюсь к вам, вас будто передергивает. Это потому, что я…?” На мгновение перед глазами стало темно и нечем дышать. Неужели сейчас она припомнит ему его стыд, его несдержанность, его беспомощность и унижение почти годичной давности…? Нет, она выше этого. Тогда что же? Слово. То самое Слово. Не произнесенное, но неумолимо повисшее в воздухе. Опять. Где-то на задворках сознания послышался глухой стук, и только испуганной птицей успела промелькнуть мысль, что без упавшей трости ему точно не подняться. Когда комната снова стала в фокусе, голова опиралась на спинку стула. Она держала за руку и водила палочкой, шепча диагностические заклинания. Как же он слаб. Почувствовала на себе взгляд и попыталась отстраниться. Рука была тёплой и маленькой, как он помнил. “Вам лучше?” В глаза не смотрит. Рука скользнула вниз, но он успел перехватить. “Мисс Грейнджер…”, - и лёгкое, почти невесомое прикосновение губ к костяшкам пальцев. Взятое без спроса, святотатство. Вздрогнула всем телом и стала вырываться отчаянно и зло. “Простите за эту сцену. У меня не было права.Я просто устала. Извините, я, пожалуй, пойду...” Перебил и зашептал, обращаясь к этой узкой ладони, не имея ни сил, ни мужества поднять взгляд. «Послушайте, вы… Вы ещё ребёнок и так много не понимаете, а я.... Не то, все не то... Никогда, слышите, никогда не смейте даже думать про себя такое. Вы само волшебство, и дело совершенно не крови и никогда не в ней. И вы исцелили меня тогда в больнице, сами того, не зная»- пальцы судорожно дернулись в руке. «Вы не понимаете, что сделали тогда.” “Вам все еще не хорошо.” В голосе ни упрека, ни тени гнева, которые он без сомнения заслужил. Бледная ладошка все же выскользнула, рукав задрался. “Что это?”- свой голос был неузнаваем. Хриплый, сдавленный. Будто на груди у него сидел кто-то тяжелый и отвратительный. На нежной коже виден лишь край шрама, но и первых букв достаточно, чтобы понять, что там. Как он раньше не замечал? Столько времени тесного общения, и ни разу не видел. “Так вот почему вы...Кто?” Белый шум в ушах и ярость. Слепая и бессильная. Попыталась быстро вернуть рукав на место, но он перехватил и сжал запястье видимо до боли, но было уже все равно. “Кто?” “Нас тогда поймали и привели в Малфой мэнор. Я ничего не сказала, честно.” Голос звенит от сдерживаемого гнева, не иначе, и смотрит так, будто ждет, что он не поверит. “Это уже неважно”, - столь знакомое выражение упрямства на лице: “ Уже неважно, она мертва.” “Она слишком легко умерла, тварь”. Спустя пару секунд понимает, что вокруг искрится чистая, первозданная магия. “Вас осматривали? Проводили диагностику?” “Что…?” “Проверяли на наличие темной магии, отложенных проклятий? Хоть на что-нибудь проверяли?”, - встряхнул будто тряпичную куклу, не отдавая отчет ни в словах, ни в действиях. “Что вы молчите, глупая девчонка? Отвечайте!” И снова смотрит долго, будто пытается найти что-то в его лице, в глазах, но, видимо, сама толком не знает, что ищет. “Вы...Вы волнуетесь за меня…?” Вот дерьмо! Давно прошло то время, когда до его чувств было кому-то дело, когда кому-то до него было дело. И ещё больше с тех пор, как он понял, что никогда нельзя показывать ни боль, ни раскаяние, ни слабость. Особенно слабость. Он всегда врал. Врал, что думает на самом деле, чего хочет, что чувствует. Но эти глаза напротив, полные честности, решимости, смотрящие на него с такой верой, заставляли чувствовать будто все, что составляло саму его суть, было выставлено на показ. Эти глаза приказывали не лгать. “Да.”, - слетело с губ, раньше, чем понял, что произнес вслух. “О!” Закусила нижнюю губу. Кровь прилила, и она стала алой. Просто “о!” и все. Никаких вопросов или уточнений, просто “о!”. Дыхание сбилось. Эта маленькая женщина сидела на полу в ужасном растянутом свитере, с обкусанными ногтями, и волосами, торчащими в разные стороны. На джинсах была шерсть от ее чудовищного кота, а на щеке около уха следы от чернил. Уставшее, исхудавшее, с синяками под глазами крохотнее создание. И в мире не было никого прекраснее нее. “Я тоже волнуюсь о вас, сэр”-, опять эта упрямая складка между бровей, которую так хочется разгладить пальцем. “Вот как? Весьма польщен, но право же не стоит. Вы выполнили свой долг, или что вы там пытались доказать, дежуря у моей койки. Так что оставьте свои патетичные речи и альтруистическую кампанию в защиту сирых и убогих для других благотворительных акций. Я вам не домашний эльф”. Теперь точно обидится и наконец-то уйдет. Гнев и что-то ужасно напоминающее страх снова поднялись в душе. Так нужно, так будет правильно, потому что позволить себе снова почувствовать надежду от ее слов он себе не позволит. Этого он просто не переживет. “А вы знаете, что начинаете говорить длинными вычурными фразами, когда пытаетесь что-то скрыть?”- лицо серьезное, но голос выдает сдерживаемое веселье. И вот тогда он по-настоящему запаниковал. Разумеется знал, и делал намеренно, чтобы скрыть нервозность и отгородиться от неприятного диалога. Собеседники обычно сами после пары-тройки саркастичных замечаний заканчивали разговор. Никто не давал себе труда узнать его настолько хорошо, чтобы заметить и прийти к такому выводу. И вот поди ж ты. Пришлось подняться со стула, чтобы сохранить хотя бы остатки самоуважения. “Неужели?” Главное выдержать паузу и тяжелый взгляд. Это он умеет, с этим он справится. “И что же по-вашему, я пытаюсь скрыть, мисс?” “Хм...” Подала ему трость. “Как ваша бывшая сиделка, я бы сказала, что вы пытаетесь скрыть от меня ваши приступы, пусть они теперь и реже, чем раньше.” Тоже поднялась и пересела на стул, сложила руки на коленях. “А еще, я бы сказала, что вам необходимо высказаться. И как ваш друг, я всегда вас готова выслушать.” Как ваш друг…. “Как кто?”, - у вселенной поистине извращенное чувство юмора. “Как ваш друг”, - и снова это восхитительное, непримиримое упрямство в каждом жесте. “Вы может быть, сэр, не считаете меня таковым, но я вас - да!” “Заманчивая перспектива. А что, если я не хочу быть вам другом? Что вы на это скажете?” Честность никогда не шла ему на пользу, и лишится даже этих неустойчивых приятельских отношений было бы невыносимо. Будь проклята его гордость и вспыльчивый нрав. Помолчали. Руки тряслись, пришлось сцепить их в замок на набалдашнике, а горло сразу стало сухим. “Это ведь не то, что вы хотели сказать на самом деле?” Шаги даются все еще с трудом, а путь до окна кажется невыносимо длинным. “Уверен, вашего интеллекта, мисс, вполне хватило на то, чтобы догадаться, что я подразумевал.” Я хотел сказать, что ты самая нежная, самая необыкновенная из всех женщин. Я в жизни не встречал человека, который был бы так добр к людям. Когда я увидел тебя, по-настоящему увидел, со мной что-то произошло. Я никогда не скажу об этом, но мне захотелось обнять тебя крепко-крепко. Я тебя не достоин. Но если было бы можно, клянусь, я бы любил тебя всю жизнь. “Вас, наверное, шокирует услышать это от меня, но я не знаю. Точнее, мне кажется, я не хочу знать. Пока что.» А на что ты рассчитывал, старый дурак? “Да… Ну, разумеется. Я так и думал. Что ж, тогда больше не смею вас задерживать, и обещаю впредь не утомлять своим присутствием.” Ноги еле слушаются, но упрямство и остатки гордости позволяют сделать последние пару шагов и даже не сильно навалиться на оконную раму. И как давно начался дождь? Развернулась, уже у двери. Еще чуть-чуть. Краем глаза видно, как тонкая кисть легла на дверную ручку. Сейчас завершит поворот, потом размах, шаг и он будет свободен, пускай лишь на время. Обернулась. “Гермиона.” “Я знаю ваше имя, Мисс Грейнджер.” Тряхнула своими невозможными кудрями, наклонила голову в пол-оборота. “Нет, не то”, - в голосе улыбка: “Близкие люди зовут меня Гермионой. Подумала, что вы тоже захотите.” И вышла из комнаты.