Туманный Страж

      В последние дни небо над горами из мягкого голубого шёлка превратилось в грузные клубни сизого хлопка. Только-только подходила к концу стылая зима, и рисово белые, хоть и редкие уже снежинки то и дело сыпали из бесплодных, но гордых и величественных облаков, холодными серебряными иглами кололи в нос или щёку, да так и таяли на коже, оставаясь мелкими хрустальными бусинками.       Весна не вступила ещё окончательно в свои владения, и это пропахшее сыростью и речной влагой холодное затишье перед её стремительным, но великим и чудесным буйством рождало нетерпение и звенящую дрожь ожидания тепла и расцвета. На вершинах гор, что за чертой облаков, наверняка сейчас сияет холодное солнце. Хотя, здесь даже без него достаточно светло. Достаточно, чтобы видеть изящно начертанные строки мелодии да различать в сером дневном свете сияющие струны. Для чего сейчас видеть больше?       Он сидел за инструментом, непринужденно удерживая осанку. Невесомо огладив кончиками пальцев сияющие серебряные нити, решился легко зацепить одну. Струна послушно чисто зазвенела, правильно выдавая первую ноту. Мелодия расспроса не особо тяжела в изучении, однако старшие требовали знать досконально и в правильном порядке каждый звук и аккорд. "Расспрос" не столь сложен, сколько ответственен. Прежде чем использовать мелодию по назначению, нужно не только отточить игру на цине, но и полностью освоить контроль тока духовной силы. Музыка — лишь инструмент связи. Жизненная мана — её источник. Он слышал не одну историю юных совершенствующихся, на чей призыв откликалось не то, что они призывали. Ещё он слышал, что многие подобные истории уже никто никогда не расскажет. Да это и не важно, ведь он просто должен уметь лучше всех остальных. Не только играть и не только "Расспрос". Он вообще всё должен уметь лучше. Потому что он Лань Ванцзи и единственный Молодой Господин.       Он заглушил струнную вибрацию и убрал в сторону сборник мелодий. Хотелось попробовать сыграть по памяти. Он повторил уже пару десятков раз, и чувствовал, что сможет даже без нот. Казалось, руки помнят каждое движение над струнами без участия разума. Ванцзи выдохнул и опустил пальцы на серебристые нити, согретые его собственным теплом. Гуцинь легко и размерено запел под пальцами. Так играть было куда приятнее, чем раз за разом механически воспроизводить ноты из старого сборника. Ванцзи действительно прикрывает глаза, отпуская твёрдые руки отточенными касаниями перебирать звенящие серебряные паутинки. Так хорошо. Спокойно и удовлетворённо. Когда играет его цинь, пробуждая вышколенную годами обучения развитую и твёрдую сосредоточенность, кажется, мир вокруг затихает до боли в ушах. Останови музыку — всё исчезнет, порой кажется ему. И ведь вправду: не слышно становится лесного шума и скрипа хвойных веток, реки и ручьи промерзают до основания, лишаясь живой журчащей воды, даже ветер умирает где-то среди камней, унося с собой в смерть свой гулкий разносимый горным эхом высокий посвист. В этот раз для него тоже пропали все на свете звуки. Но свет взамен подарил ему новый. Такой, который даже его цинь был бы не в силах заглушить.       Ванцзи не заметил сначала, как к его музыке плавно приплелась другая. А когда заметил и вслушался — в изумлении дрогнул пальцами. Кто-то играл вместе с ним. Играл настолько хорошо, гармонично, попадая в его протяжность, громкость и тональность, что даже выдал себя не сразу! Лань Ванцзи, признаться, слышал такое впервые. Мягкая трель протянулась ещё пару секунд, после того, как он остановился, словно давая понять, что ему не почудилось, а после плавно затихла. Пары секунд хватило, чтобы различить в этой музыке флейту. Кто бы это ни был, его игра великолепна. Интерес победил удивление и непонимание довольно быстро, и точёные пальцы снова уверенно затанцевали по струнам. Звуки флейты тоже не заставили долго ждать. Его игре уверено и грамотно, но плавно вторил кто-то, и Ванцзи истинно, откровенно наслаждался их общей музыкой. Дуэт сяо и гуциня, сплетаясь нитями драгоценных бус, взлетал куда-то к сизым небесам, заглушая и течение рек, и ветер среди скал, и древесный скрип и шорох хвойного леса, что стелется по склону узлами и петлями перевитых между собой гибких древесных корней, прямо как сейчас общая музыка. В даньтяне под рёбрами приятно потеплело, золотые нити духовной энергии зашевелились, прося о выходе, и Ванцзи позволил, вкладываясь не в силу мелодии, но в духовную связь с гуцинем, с которым у них на двоих одна душа и одно имя[1]. Он не знал, станет ли "Расспрос" сильнее, если играть его вдвоём, но сейчас, в этой незатейливой мелодии, он не боялся себя отпустить, прочувствовать духовную энергию, влившуюся в резонанс со сменой высоты плавных звенящих переливов.       Только лишь мелодия достигла своего конца, затихли последние остаточные вибрации и трели сяо где-то за окном, как Ванцзи, настойчиво и поспешно заглушив струны, почти бегом выскочил за двери Цзинши... И не увидел там ничего, кроме густой белизны тумана. Странно, ведь какие-то полчаса назад не было и намёка на такую погоду. Он ступил пару шагов от крыльца, и негромко, опасаясь нарушить правило тишины, окликнул игравшего с ним в белую слепую глубину. Затем ударился в слух, но ответом на его зов по-прежнему была белоснежная звенящая тишина. Даже пронизывая воздух золотыми потоками жизненной силы, он не почувствовал поблизости ни одной другой человеческой души. Осознав бессмысленность затеи найти кого-то в таком тумане, он с печалью решил вернуться в к своему занятию, но застыл посреди комнаты, так и не дойдя к столу. С обратной стороны оконного стекла ровными пластичными линиями был нарисован плавный силуэт юноши, играющего на цине.       Так он впервые явил ему своё существование.

***

      Ванцзи после того дня с гораздо большей опаской стал относиться к мелодиям связи. "Расспрос" он сыграл учителю, и тот, справедливо его похвалив, разрешил продолжать учить музыку группы воздействия. Такую, которая проявляется на людях. Ничего касаемо духов, и Ванцзи был этому рад. Только вот произошедшее с ним отказывалось покидать мысли. Кто играл тогда с ним в дуэте? Этот человек захотел пошутить над ним? Почему он никого не услышал и не почувствовал? Кто вообще станет подглядывать за человеком, чтобы нарисовать потом на запотевшем окне? Пусть даже довольно красиво нарисовать. Ему точно не могло такое привидеться. Ведь не могло же, правда?

***

      Серые дни и чёрные беззвёздные ночи сменяли друг друга, унося потоком времени остатки снега и холода. Природа вокруг тяжело, под завязку полнилась кристальной талой водой, с каждым днём всё ниже свисали грузные тучи, вот-вот собираясь обрушиться на каменистую землю буйным весенним ливнем. Иногда от гладкого в своём затишье холодного источника ползли вверх по сизому склону мягкие лоскуты хлопкового тумана. Он увлажнял и холодил шёлковые одежды, при каждом вдохе наполнял лёгкие запахом сырого дерева и камня, оседал на волосах и ресницах сияющей хрустальной пылью. Орден в такие дни практически вымирал. Юные ученики скучали по теплу и солнцу, нуждались в ласковом свете после долгой зимы, потому после тренировок и занятий предпочитали занять себя либо медитацией, либо чтением чего-то незамысловатого, например поэзии о красоте и любви, несущей сквозь время, бумагу и мазки чёрной туши летние красоту и яркость. Невольно промелькнула в голове мысль, что сам он всегда предпочитал поэзии музыку. Ванцзи безразлично бросил взгляд за окно. Над металлическим в сумраке озером клубился белый туман. Струны гуциня сияют в пасмурном полумраке почти так же ясно.       Иногда человек сам не подозревает, сколько сильных и, казалось бы, догматичных убеждений способно побороть его собственное любопытство. Пусть даже эту черту никогда не считали достоинством, нет ничего естественнее. Тем более, в его возрасте. Ванцзи успокаивается мыслью, что после сам назначит себе наказание. Садясь за гуцинь, он тут же отпускает духовную силу, что уже бурлила внутри, ища выхода, и из-под пальцев звонко льются первые трели "Расспроса". Он останавливается, когда белый за окном убивает все краски. В запертой комнате прохладный ветер трогает волосы. Ванцзи касается струн лишь едва дрожащей рукой. Повисший в воздухе тихий вопрос казалось, всё ещё звенит в пустоте замёрзшей капелькой росы. — Здесь кто-нибудь есть? ...И тишина готова была зазвучать, пока её не перебил гуцинь. — Да. Ванцзи неверяще воззрился на блестящие струны. У него получилось. Теперь он цеплял их немного судорожно. —Это ты играл на флейте? — Да. — Ты демон? — Нет. — Ты дух? — Да. — Ты женщина? — Нет. — Мужчина? — Да. — Как тебя зовут? Ванцзи, застыл, в ожидании ответа, вторя затихшему циню. Почему он замолчал? Не может ответить? Его что-то обидело? Он так и сидел в тревожном ожидании, пока в густой давящей тишине не раздался короткий стук в окно. Ванцзи вздрогнул, вскинулся на звук, и янтарные глаза сами собой широко распахнулись. На запотевшем в густом тумане стекле проступили ханьцзы: "У Шовэй"[2].

***

      Следующим утром орден разбудил грохот и плеск мириадов капель. Первый холодный ливень стоял сизой стеной до поздней ночи, сменяясь мелким и колючим хрустальным градом. К часу змеи в сизых небесах ознаменовалась грохотом и сполохами молний первая весенняя буря. Учителя и старшие посчитали, что холодный дождь и ветер — не повод прекращать тренировки. В конце концов, в учениках воспитывали терпение и выносливость. Ванцзи смотрел, как они, замёрзшие и промокшие, почти бегом покидали тренировочное поле, и думал, что ему, должно быть, повезло больше. Ему никогда не был помехой холод. Он напротив, приятно бодрил, освежая тело и мысли. Из тех, кто пришёл сегодня тренироваться он был едва ли не младшим. Ни холод и дождь, ни юные годы не мешали мечу петь ровно и стремительно, а ему самому двигаться сосредоточенно и уверенно, ловя на себе взгляды, полные восхищения, одобрения и похвалы. Занимая себя работой и тренировками, Ванцзи не ждал всего этого. Надеялся лишь вытеснить возникающие в голове неправильные, вразрез порядкам идущие мысли. На Стене Послушания нет запрета говорить с духами. Как и писать на запотевших окнах. И ему лично никто не давал прямого запрета. Вкладывать силу в мелодию до полного её освоения действительно не позволяется, но он этого и не делал. Зато знал теперь имя духа, играющего на флейте. У Шовэй — Туманный страж — имя у него странное. Он обязательно спросит о нём учителей или дядю. Вдруг он мертвец, что не может найти покой и пришёл просить его о помощи? Да, он расскажет всё, как было. Он теперь обязан... Наверное.       Однако, жизни порой плевать на наши намерения и обязанности. С Ванцзи, казалось, сама судьба пошутила, когда он услышал имя загадочного духа не от наставников, а в тихой беседе юных соклановцев. Услышал, да так и замер у книжного стеллажа. — Заметили, какой туман был прямо перед дождём? Такое разве бывает? — ...Кто-то слышал флейту? — Говорят, он опять вернулся... — Может кто-то его призвал? — Хватит нести чушь, кому это нужно? Ванцзи вышел, не смея нарушать правило о запрете подслушивания чужих разговоров. Ученики поспешно подскочили при виде него, склоняясь в почтительном приветствии. — Простите, молодой Господин, эти ученики отвлеклись от работы. — Этого не повторится, мы сейчас же... — Нет! Ванцзи уверенно прервал их и подошёл ближе. — Расскажите о Туманном Страже.

***

      На самом деле, ученики не могли знать много, да и полностью доверять слухам было бы глупо, но то, что Лань Чжань услышал, было для него в новинку. В ГуСу, оказывается, уже не один год ходила молва о загадочном белом духе, что приходит с туманом и невероятно красиво играет на флейте. Даже удивительно, что он ни разу не слышал. Хотя у Ванцзи и не было никогда времени на легенды о призраках. Единственные, о которых он знал — истории тех, кого усмиряли старшие. Порой в сырую холодную погоду, когда опускался туман, ночным караульным виделась высокая белая фигура, стоящая на стене ордена. Адепты прозвали его Туманным Стражем. Белая сущность никогда не творила дурного, да и появлялся он относительно редко, потому никто не пытался усмирить его или уничтожить. Поговаривали, что это привязанная к ордену душа кого-то из семьи Главы, хотя некоторые считали его природным горным духом или мелким забытым божеством. Ходил даже слух, что в Храме Предков стоит урна с человеческим прахом, отмеченная именем "Лань Хуань", которая неизвестно когда и как там оказалась. О человеке с таким именем ничего нигде и никем ни разу не упоминалось. Конечно, скорее всего это просто глупые домыслы, но Ванцзи подумал, что было бы обидно, если бы от него действительно всю жизнь скрывали какую-то семейную тайну.       Рано или поздно настал бы этот момент. Он решился, когда они с Цижэнем остались в относительном одиночестве со стопками свежих копий ряда редких трактатов. — Дядя, Вы знаете о человеке по имени Лань Хуань? Цижэнь с явным удивлением замер и опустил занесённую к полке руку. Когда он обернулся, Ванцзи почти увидел в тёмных радужках тревожные сполохи непонимания и настороженности. — Кто тебе рассказал? — Никто, дядя. Ученики упоминали это имя, и я решил спросить Вас. А потом Лань Чжань со скорбью смотрел, как искры переживаний в глазах Цижэня затопило суровое металлическое недовольство. Либо ему казалось, либо в этот металл вплавлены осколки печали. — Такой человек действительно был. Он один из твоих предков. Это всё, что тебе стоит знать. Как только Ванцзи с досадой потупил взор, на плечо ему тяжело опустилась чужая рука. Он поднял голову, встречая холодный стальной взгляд. — Ты больше не должен об этом спрашивать. Ни меня, ни кого-то ещё. — Этот ученик понял Вас. — Ванцзи, оборвав прикосновение учтиво поклонился. — Этот ученик благодарит. — Иди к себе и готовься ко сну. До вечернего звона ещё сможешь отдохнуть.       У самого выхода он обернулся на оставшегося позади дядю, и кажется, увидел, как его плечи тяжело осунулись, будто на них взвалили неподъёмный каменный груз.

***

      По возвращении в Цзинши он даже не взглянул на свой гуцинь — сразу сел у окна. В его семье, оказалось, был человек, о котором он всю свою жизнь не знал, при том, что с раннего детства мог перечислить наизусть все имена и титулы каждого из своих известных предков. Узнать ещё об одном было теперь его долгом. Тем более, дух явно дружелюбен. Желай он ему зла, уже давно бы это зло причинил. Если он сейчас не откликнется... Наверное, Ванцзи будет пробовать снова. Наверняка будет пробовать. Вечером не было тумана, так что надеяться оставалось только на его благосклонность. Холодного стекла коснулись кончики пальцев. Он долго выдохнул на стекло, и написал имя. Для верности повторил его вслух. — Шовэй? Если слышишь меня - ответь. До отбоя ещё оставалось пара часов, так что Лань Чжань просто сидел у окна, глядя, как мир снаружи размывается и меркнет в густеющих сумерках. Он почти задремал, наблюдая за этим, когда в реальность резко вернул уже до абсурда привычный оконный стук. Ванцзи подскочил от неожиданности, и в волнении округлил глаза: стекло с улицы было сплошь запотевшим, а рядом с тем местом, где он написал имя проступило заметное и отчётливое «Я здесь». Он с волнением вскочил на ноги, и, уже ничего не страшась, стал один за другим задавать свои вопросы. Ответы духа проступали сами собой на месте предыдущих, которые за считанные мгновения покрывались ровной густой испариной. За этим удивительно было наблюдать. — Ты слышишь когда я говорю? — Да. — Ты согласен отвечать на мои вопросы? — Да. — Ты был человеком? — Да. — Ты совершил в жизни что-то злое? — Нет. — Твоё имя Хуань? — Да. — Я могу тебя увидеть? Дух медлил с ответом. Ванцзи против воли затаил дыхание, пока сердце отсчитывало секунды. Неужели он ушёл сейчас? — Я приду ночью. — Ночью нельзя… Ночные разговоры запрещены. — Я приду. Ты не нарушишь правил.

***

      Он стоял на крыльце Цзинши, окутанной туманом так густо, что трава в паре шагов была видна уже смутно. Из белой глубины тихо и прекрасно пела мелодия флейты. — Шовэй! — Окликает он в пустоту, и музыка затихает. Туман, казалось, слепо и холодно глядел на него со всех сторон тысячами глаз. Слышно, как собственное сердце гулко отбивает удары. — Молодой Господин велит показаться этому ученику? Ванцзи напрягается в ожидании и молчит. Голос у духа совсем человеческий. — Выходи. Полоса тумана, подобно морской волне, несущей снежного цвета пену, отхлынула от крыльца, и медленно рассеялась. Перед ним стоял без укрытия и духовных иллюзий почти легендарный Туманный Страж. Он явно не зря получил своё прозвище. Одетый в белые одеяния, то ли монашеские, то ли траурные, он почти сливался с ними цветом нефритовой кожи. Довольно высокий и статный, он был наделён при этом невероятно правильными плавными чертами и лёгкой солнечной улыбкой, ясно говорящей о мягком нраве. Из вездесущего монохрома выбивались одни лишь глубокие яркие глаза, сизые цветом штормового неба. Ванцзи подумал не к месту, что у его отца похожие глаза. Однако внимание приковывала ещё одна странность. Несмотря на вроде бы подтверждённое им же самим родство с семьёй Главы... На нём не было ленты. Лежали только рассыпанные по плечам чернильные с отблесками мягкие пряди. Много чего было в этом облике странно, но от этого он ни капли не был отталкивающим. У Шовэй, мягко улыбаясь, ступил пару шагов навстречу. А затем, с почтением сложив руки, медленно поклонился в пояс. — Этот ученик приветствует Молодого Господина. Ванцзи охватило странное оцепеняющее благоговение. — Если Молодой Господин боялся, ему не следует. То, что Лань Чжань сейчас чувствовал можно назвать по-всякому, но никак не страхом. — Этот Господин всего лишь задумался, почему почтенный соврал ему о своём имени. — Соврал? — Его гость поднялся из поклона, - Этот ученик никогда не врал Господину. Господин спрашивал «Как тебя зовут», а не «Как твоё имя». Ванцзи оставалось просто смотреть, не меняясь в лице. Он только что... Пошутил? — В любом случае, этот ученик здесь, чтобы говорить с Господином. Ванцзи встретился взглядом с осколками грозового неба, и молча отступил в сторону, пропуская его в Цзинши.       Спустя лишь несколько минут комната под завязку пропиталась свежим запахом снега. — Как мне обращаться к тебе? Хуань? Дух задумался лишь на мгновение, а затем встретился с Ванцзи мягким взглядом. — Моим именем в быту было Сичэнь. Господин может звать меня так. Ванцзи кивнул и минутно задумался. Все имена у этого духа солнечные[3]. — Моё имя Лань Чжань, в быту — Ванцзи. Не нужно звать меня Господином. А затем они говорили, долго и без стеснений. Ванцзи мог наконец спрашивать всё, что хотел знать. — Как давно ты жил? Оказалось, с его смерти минуло всего лишь чуть более нескольких лет. Они даже успели пожить на одной земле. Удивительно. — Почему никто о тебе не знает? Сичэнь, оказалось, вырос не в ордене. Даже официально к нему не принадлежит. Его воспитали отшельники, что веками живут на высоте пиков, выше всех храмов и построек ордена — среди вечных снегов и яркого ледяного солнца. Совершенствующиеся уходили в эти горы ещё до основания ГуСу. — Почему о тебе запрещено говорить? Этого Сичэнь не знал. Не мог объяснить, почему вопросы о нём табуированы. Он не знал даже, кем вообще являлся при жизни, не знал, почему его прах стоит в храме предков ордена ГуСу Лань, не понимал, почему им вообще кто-то здесь интересуется. — Так может быть, ты поэтому не упокоился? — Ванцзи опустил взгляд, пытаясь собрать из осколков сведений хотя бы часть общей картины. — Что если тебя просто гложет неизвестность? — Но она меня не гложет, — Сичэнь почти безразлично пожал плечами, — я был вполне доволен той жизнью, которая у меня была. Мой единственный «грех» в том, что я, должно быть слишком привязался к месту. Эти горы мой дом, а люди — семья. Сичэнь тихо усмехнулся и внезапно сказал: — Самым увлекательным занятием в моей жизни было наблюдать за туманом, клубящимся над реками. Когда я был ребёнком, считал, что это упавшие с неба облака. Он мечтательно улыбнулся, а потом стыдливо отвёл глаза. — Прости. Это, должно быть, глупо. — Мгм, — Ванцзи тихо вздохнул, а затем глубоко и пронзительно заглянул в штормовые радужки, — ты зря так думаешь. Дух, должно быть, отважился открыть ему своё сердце в первую же личную встречу. Это само по себе маленькое чудо. Тем более, его чувства были близки юному заклинателю — он точно так же считал природу чем-то божественным, непостижимым и удивительным. — А ты… Хотел бы упокоиться? В ответ на это Сичэнь замолчал. — Моё единственное желание — защищать эти горы и людей, которые здесь живут. —Хуань легко улыбнулся и продолжил, — Я никогда не желал для себя другого. Лань Чжань поражался этому удивительному существу с каждым новым его словом. Он был словно тем самым недосягаемым образцом доблести и морали, каким его самого и прочих учили быть с момента далёкого и забытого рождения. Сичэнь… Ты помнишь свою смерть? …Он поднимался в гору по узкой и крутой тропе, высеченной когда-то в породе. Буйной поздней весной его подвёл укрытый вечным снегом хрупкий под солнцем лёд. Всё, что успел осознать — как под ногами коротко треснуло. Даже падение с головокружительной высоты стёрлось из памяти. Он запомнил только глухой, хрустящий удар и стоящий в ушах звук костного треска. А спустя несколько мгновений глухой безмолвной черноты, осознал себя над собственным телом. Покорёженным и изломанным. Даже невозмутимый Лань Ванцзи съёжился, стоило представить подобное. — Мне очень жаль. — Тебе не о чем сожалеть. — Сичэнь! - Он поднял взгляд, встречаясь с тёмными глазами, — Если ты принадлежишь к роду Главы… Кем ты всё же ему приходишься? В Цзинши прозвучал очередной вопрос, на который не знал ответа Туманный Страж. Однако… — Я не знаю, стоит ли об этом говорить… На погребальной церемонии почтенный Глава называл меня своим сыном. Вот теперь Ванцзи едва не подавился воздухом. У его отца могли быть внебрачные дети? Да разве такое возможно?! — Сичэнь… Ты точно ничего не путаешь? — Вряд ли. Я точно это слышал. Ванцзи может убедиться сам, — Хуань, вытянув левую руку, закатал рукав. Предплечье оплетала белая лента с вышитым узором плывущих облаков. Ванцзи ничего не сказал на это. Может Цинхэн-Цзюнь считал этого человека названным сыном, и решил подарить ему ленту? Может, был дружен когда-то с его семьёй? Но почему тогда Сичэнь воспитывался не в ордене? Слишком много вопросов. — Мне дал её почтенный Глава и сжёг вместе с телом на погребальной церемонии. Это всё, что я могу рассказать. Ванцзи, погрузившись в собственные мысли, пустым взглядом буравил свои сложенные руки. — Если слова этого ученика обидели Лань Ванцзи, он просит прощения. — Не за что извиняться. Юный заклинатель, полнясь решительностью, тихо произнес: — Пока не знаю, как, но я выясню всё. — Он поднял глаза на своего собеседника, — Я так и не спросил… Ты сам хотел бы знать? Сичэнь его взгляд не встретил. Смотрел куда-то то ли за спину ему, то ли насквозь. — Ванцзи, ты сейчас проснёшься.       Тяжёлый звон колокола расколол в хрустальную пыль эфемерную реальность бледного сновидения. Сыростью за окном и полумраком перед глазами встретило промозглое весеннее утро. В Цзинши пахло свежим снегом.

***

      С тех пор Ванцзи ни разу не нарушил запрета. С кем бы он ни говорил, имя «Хуань» в его речи не прозвучало ни разу. Даже несмотря на запрет, Лань Чжань понимал, спроси он кого-нибудь - ему не ответят. Сичэнь пришёл к нему снова спустя несколько дней. Тогда же и сказал своё «да», на вопрос, повисший в тёмном безмолвии недавней ночью. Если судьбой была предписана их с Ванцзи встреча, если сам Ванцзи не может, не намерен отступиться и забыть желание узнать его историю – стало быть, и ему суждено всё узнать. Сичэнь с монашеским смирением заочно принял все их возможные будущие потрясения. Даже дал совет поискать ответы среди пыли страниц книг предков.       Книги, содержащие биографии и сказания о жизни каждого из глав ордена, их супругов и родных, ожидаемо переписывались не раз и не два. Однако оригиналы хранились там, куда разрешён вход лишь немногим избранным, рядом с иными сокровищами ордена. Ванцзи про себя благодарил небеса, что ему дано счастье и благословение иметь ключ от запретной секции, ведь как бы хороши и достоверны ни были копии, глупо доверять им наравне с оригиналом. Тишина в хранилище была благоговейной и почти давящей. Иной раз возникало желание пасть ниц, чтобы совершить очередной легендарной реликвии или книге почтительный поклон, хотя чувство это подавлялось внутри довольно легко. Всё же он не в храме. А старые вещи вокруг — всего лишь старые вещи. Когда он неспешно перелистывал страницы, спину и затылок будто бы невесомо огладил прохладный ветерок. Ванцзи опустил веки и самым уголком губ улыбнулся. Даже ощущение чужого взгляда в спину не напрягало. Создавалось почему-то чувство спокойствия и поддержки — он ведь здесь теперь не один. Ориентируясь на рассказ духа, он тщательно изучал последнюю из этого сборника книг — биографию нынешнего Главы, которому он приходится сыном. Рукопись была ещё незавершённой, потому, стоило юному заклинателю перевернуть последнюю списанную страницу, как тень улыбки на его светлом лике немедленно померкла и растворилась.       У самого переплёта резали глаз волнистые полосы вырванных страниц.

***

      С тех пор, как это случилось, Сичэнь приходил в его сны практически каждую ночь. Лань Чжань, признаться, переживал, как бы по его поведению ничего не заподозрили, ведь потребность и желание общаться с любыми живыми людьми растворились бесследно и невидимо, как капли дождя в озёрной воде. В это озеро он готов был нырять раз за разом, чтобы исследовать бесконечное каменистое дно, на котором нет ни единой пары одинаковых камешков. Сичэнь был ему похож на древнее и глубокое озеро, что веками вымывали в скале речные воды. Дух оказался прекрасным собеседником. Когда Ванцзи рассказывал о событиях в ордене или новых усвоенных знаниях, о которых скучно было бы слушать любому из его живущих сверстников, Сичэнь делился с ним монашеской мудростью или невероятными, романтичными даже историями чужих жизней. Мало кто из счастливых людей по доброй воле присоединяется к аскетам, но Хуань, судя по его словам, был полностью доволен своей жизнью. Он пошутил однажды: раз уж судьба даровала ему Ванцзи — смертью он тоже не обижен. Странно, но юноша иногда даже забывал что говорит с духом. Осознание окатывало сердце печалью лишь когда случайно или намеренно, они соприкасались голой кожей. Сичэнь всегда холодный. Это не отталкивает, но напоминает.

***

      Когда Лань Чжань отчаялся добиться успеха в поисках ответов среди книг и рукописей, он сам в один из снов выпросил Хуаня показать ему на какой из вершин живёт племя отшельников. Вряд ли он сможет туда отправиться в ближайшее... Несколько лет. Вряд ли бессмертные монахи помнят каждого своего воспитанника, да и вообще согласятся с ним говорить. Всё, чего Ванцзи желал — знать, где ему искать. В родном ордене уже обрывались последние ниточки.       Хуань колебался и терзался сомнениями, однако, отказать настойчивому Ванцзи было не так-то просто. Словно оправдываясь, он сообщил сразу, что уже, оказывается, не раз пытался, однако поселение бессмертных монахов ожидаемо скрыто от чужих глаз, да ещё окружено защитными символами, которые, возможно, древнее этих самых гор. Хуань, честно говоря, выдыхал с облегчением, осознавая, что смерть застала его за пределами территории их действия. Погибни он в поле досягаемости талисманов, душу его, должно быть, расплющило бы до неразумного бесформенного сгустка, либо рассеяло вовсе. Однако, из уважения к чувствам и стараниям нового друга, он пообещал, что попытается.       Сияющее лезвие Би Чэня всё выше и выше поднимало их к небу. Пусть и во сне, даже в чужом, даже за чертой смерти, для Хуаня это был первый подобный опыт, ведь монахи в своём совершенствовании не используют духовное оружие. Ванцзи крепко, но осторожно обхватывали за пояс прохладные руки, а сам юный заклинатель душой и разумом концентрировался на энергии меча. Отвлёкся лишь когда они оказались на необходимой высоте. В мире сна, созданном его собственным разумом, всё оставалось по-прежнему, от цвета дневного неба до количества листов кувшинки в холодном пруду. Всё кроме одного. Они с Сичэнем были здесь единственными одушевлёнными существами. Видя далеко внизу крохотные осколки построек и ленточки рек среди сизо-зелёного моря камней и хвои, Ванцзи задумался, насколько велика эта сонная реальность. Когда-нибудь нужно уговорить Хуаня облететь весь здешний мир до края, если он существует. Хотя бы просто из любопытства. Но это всё потом. А сейчас... Медленно переставляя ноги, он осторожно обернулся в сторону утопающих в воздушной перспективе сизых вершин, когда из груди неожиданно вышибло воздух. Дрожащие руки до костного хруста прижали его к прохладной груди. Преодолев потрясение, Ванцзи встретился с помутневшим взглядом и осознание ушатом ледяной воды хлынуло по нервам и внутренностям: Ведь его жизнь отняла высота! Стараясь не шевелиться, Ванцзи усилием мысли направил Би Чэнь к ближайшему скалистому выступу, укрытому скудной травой, где росло одинокое и слабое от высоты персиковое дерево. Стоило коснуться ногами земли, как Хуань, не удержавшись, повалился на колени, утянув его за собой. Ванцзи не противился — извернулся удобнее и слабо коснулся плеча в ответ: пусть успокоится. Тем более, в сложившейся ситуации целиком его вина. Сжимающие его руки были напряжены и крупно дрожали. Будь Сичэнь живым, унимал бы, наверное, сбитое дыхание. Как реагируют живые люди когда им страшно? — Прости меня, — тихо произнёс Ванцзи, когда перестали подрагивать холодные руки, — стоило догадаться, что ты не любишь высоту. Хуань вдруг заглянул в глаза — внимательно и пронизывающе. — Я испугался, что ты упадёшь. Медовый взгляд исполнился удивления. Хуань за него волновался? Но он ведь не падал... Ванцзи не знает, что должен ответить. Он опускает глаза, исступлённо разглядывая складки на белых рукавах траурных одежд. Окончательно смущённый, Сичэнь только сейчас замечает, что всё ещё держит Ванцзи в объятиях и тут же неловко расцепил руки. — Извини. — Мгм. Всё в порядке. — Лань Чжань, оправив одежды, поудобнее устроился рядом. Странно, но оскорблённым он ни на йоту себя не чувствовал. — Не стоит больше за меня волноваться. Хуань ничего ему не ответил, теряясь взглядом где-то в сизой глубине горных пиков.       Величественные, укрытые покрывалом вечного снега, мягкой дымкой ветряного эха и рассеянного холодного солнца, они, казалось, слепым духовным взглядом и густой до спёртого каменным грузом дыхания тишиной прижимают их к земле. Ванцзи и Хуань упускают тот миг, когда прижимаются друг к другу плечами. Они неотрывно и долго удерживают каменный взгляд, но когда Лань Чжань проснётся, не будет он помнить, куда они смотрели, в глубины гор или глаза друг друга.       Когда пытаешься вспомнить сон, в разуме всё смешивается. И действительно: голубеющее небо, трава под ногами, далёкие вершины, персиковое дерево и они сами — здесь всё сейчас одно. Странная в его сне реальность. — Ты узнаёшь свой пик? — Ванцзи среди величественной тишины почти шепчет. Хуань лишь виновато опускает глаза. — Прости... Как тут узнаешь, когда перед глазами нереальные камни, одетые в тишину?

***

      Даже если Сичэнь не выказывал ни капли рвения, Ванцзи не собирался сдаваться. Впервые за долгое время ему выпал шанс посетить отца. Вопросом оставалось лишь то, удастся ли им поговорить. Цинхэн-Цзюнь долгие месяцы мог пребывать в холодном и безмолвном камлании. В этот раз ничего не изменилось. Ванцзи пытался дозваться отца сквозь безразличную и твердую корку льда, но чужое сознание неумолимо плыло. Глава Лань всего и мог, что говорить невпопад то словами из прошлого, то строками старых, забытых уже поэзий, что остались не в памяти, но в подсознании, где-то на периферии реагируя на родной голос. — Отец! — Пришла ещё одна зима? — Отец, Вы можете, говорить со мной? — А-Чжань, тебе здесь холодно? — Отец! Почтенный Глава! — Здесь иней очень колок... — Отец, кто такой Лань Хуань? Человек напротив замирает, так и не обратив к нему осмысленного взгляда. Ванцзи надеется, что в нём проснулись понимание, и что сам он просыпается. Однако, этого не случится уже, должно быть, никогда. Из мёртвого камня рождается живой зимний ветер, и коротко дышит в спину. В этом дыхании Ванцзи чует человеческие чувства. Цинхэн-Цзюнь держит, сам того не понимая бездонье каменной тишины, ледяное холодом воздушного снега. Запах здесь почти такой, как в его снах. — Отец? Глава? — А-Чжань, скажи озёрам о солнце... Опоздал ты, отец. Ко всему на свете опоздал. Солнце само уже пришло и себя явило...

***

      После того холодного дня в голове почему-то отдавался неприятным повторяющимся набатом звон осколков чужого сознания. Иногда наступало в жизни Ванцзи такое, что хотелось согреться. Всякий раз обычно наступало после посещения ледяного грота. Слушая краем уха треск собственного духовного пламени в очаге, он с головой погружался в изучение или перепись очередной книги. Мудрость её пыльных страниц столь глубока, что утопить в ней можно всё на свете.       С самого утра следующий за ним по пятам прохладный и слабый ветер сейчас отдалённо шуршал самыми уголками бумаги на окнах. Было почти уютно и почти не холодно. Ванцзи, странно, почти не ощущает сейчас одиночества.

***

      Они поговорили этой же ночью, потерявшиеся в бесцветном мареве недетального смазанного сна. Сичэнь уговаривал его прекратить. Если такова его судьба - кто он такой, чтобы противиться ей? Ванцзи молчал, смотрел куда-то сквозь него, и тихо нехотя сдавался. Пока он бессилен докопаться хотя бы до крупицы правды, пока все вокруг, от родных людей и до камней под ногами живут и дышат, чтобы хранить от него старые тайны... Наверное, действительно нужно прекратить. Если Хуань, будучи смертью привязан к их родной земле, не страдает, стало быть ему это позволено, пускай даже, признавать это было столь тяжело и неприятно. Что на самом чувствовал по этому поводу Сичэнь, Ванцзи неведомо, но сам он будто бы завис без движения где-то в глубине намертво затянутых сизыми тучами небес, где потерялись стороны света, все краски и звуки, исчезли мысли в голове и земля под ногами. Где вместо света и тьмы - беспощадная давящая серость, а вместо воздуха - обречённость с дымным привкусом горечи. Должно быть, к этому состоянию придётся теперь привыкать.

***

      Странно, но уже стало обыденностью ощущение того, как цельная и ритмичная выверенная жизнь разделилась разливом скорой реки на два мерно текущих паралельно звонких русла. Одно из них окрашено рассеянным пасмурным светом. Неспешное и прозрачное, оно тихо льётся под скудным покровом полевых трав, оно насквозь просматривается небом и ветром, на дне его кристальных вод одни лишь гладкие да безликие камешки, разбросанные по бесцветному песку. Второй же поток — скрыт среди величественных и неподъёмных укрытых мхом, глубокими расколами и редкими лишайниками осколков-слёз вековечных гор. Второй поток резво и звонко петляет между ними, кажется, сам создавая слабый сквозняк своим течением. Под сенью кедров и корней вековых сосен он густо и непостоянно окрашен сизой тенью, чернотой ночи, отблесками зеленой хвои и всеми красками дикого переменчивого неба. Второй поток окрашен белым и сизым туманом из глубин его сновидений. Русло это, маленькое и пенное, невидимо почти никому. Да и почти никому не было бы из него пользы. В бурлящих горных реках человеку мало толку. В них не смыть усталости в жаркий полдень, не поймать рыбы, даже воды напиться иногда сложновато. Ванцзи плевать. Этот приток жизненного течения его и только его.       Загадочный дух иногда продолжал создавать для него сны. Это было уже не столь часто, потому появилась в их установившемся понимании одна небольшая сложность. Ванцзи порой приходилось разбираться, видел он сегодня настоящего Хуаня, или простое сновидение, сотканное его собственным разумом. Ведь во снах, как известно, человек видит то, что окружает его в повседневной жизни. Тогда они придумали для себя кодовую фразу. Когда дух по своей воле приходил в его сны, должен был произнести слова: "Туман наполз". После "наползшего тумана", Сичэнь обычно тихо и коротко смеялся. Ванцзи не мог видеть в этот момент своего лица, и Сичэнь почему-то решил скрыть, что в этот момент Ванцзи, незаметно для себя легко улыбается.       Тень этой улыбки оказалась добела вытравлена со светлого лика, когда орден почему-то наполнился звонкими юными голосами. По утрам, когда ещё можно не касаясь земли парить среди белой дымки, Шовэй видел множество новых, незнакомых прежде золотистых душ. Они смотрели десятками разноцветных глаз на землю и небо, озёра и лес, на цветущие травы и друг на друга. Создавалось иной раз ощущение, будто они смотрят прямо на него, и энергии их — сплошь чужие и нездешние. Если сравнивать с ощущениями, привычными живым людям, он бы описал это как нечто переходное между вкусом и запахом. Души здешних адептов он знает почти наизусть. От кого-то определённо веет хвоей, от кого-то — запахом луговых трав или речной влажной свежестью, от седоватого вечно хмурого старейшины, втайне любящего стихи — дымом благовоний и промокшей бумагой. Душа Ванцзи, например, источает дух влажного дерева со сладковатым сандаловым привкусом. От этого непрестанно щебечущего сборища несло целым букетом чего-то приторно сладкого, пряного, цветочного, или даже неприятно горчащего. Ядерная смесь общественной ауры перегружала нечеловеческое восприятие, тревожила и беспощадно забивала эфир.       В очередном общем сне Ванцзи объяснил, кто они. В ГуСу приехали ученики. Господин Лань, не то, чтобы вёл себя необычно, но для Сичэня что-то неумолимо выбивалось из привычной картины. Он спрашивает первое, что пришло в голову. — Ванцзи, ты устал? Вместо ответа тот почему-то смотрит так, будто призрака увидел... Впервые. Хуань молчит, и почему-то внутренне смущается, но Господин Лань довольно скоро поспешно опускает взгляд. — Я выгляжу уставшим? — Не выглядишь. Ты... Ощущаешься. Он сжимает между пальцев рукава. На кончиках ушей Сичэнь с изумлением замечает прозрачные пятнышки холодного румянца. Ванцзи совсем слегка смущающе приятно. И почти сразу же невозможно давяще тоскливо. Он глубоко вздыхает, в попытке ослабить сжатие под рёбрами. — Этот Господин просит прощения. Хуань на периферии зрения недоумённо моргает от его слов. — За что прощения? Ванцзи, оборачивается к нему и заново смотрит прямо в глаза нечитаемым взглядом. — Запрещены проявления слабости. В голосе его столько торжества и уверенности, что чувство непонимания и неудобства буквально наводняют воздух. Дух с нечитаемой реакцией склоняет голову. — Вам нельзя говорить, когда вам плохо?

***

      Спустя пару дней Ванцзи между делом упомянул, что после их общих сновидений чувствует запах снега. Странно, но Хуань прямо таки поразился этому факту. А затем, детально и ясно насколько мог, описал то, как сам различает души живых людей. До этого момента он сомневался, что имеет собственный запах, но такая неожиданность стала ему приятной. Интересно, другие люди тоже могут такое чувствовать, или это один Ванцзи такой особенный?       Иногда у него получалось по едва изменившимся ноткам запахов считывать человеческие эмоции. Оказалось, когда Ванцзи злится, во вкусе его влажного сандала прибавляет немного дымной горечи. Сводя от раздражения скулы он сдержанно поведал, как по вине одного из приглашённых вынужден был нести наказание. Хуань, честно сказать, был поражён и ощутимо разочарован, что в столь благородном ордене за проявление простых человеческих эмоций могут избить палкой. "Не палка, а ферула!" "А это что, важно?" Ванцзи в ответ едва слышно фыркнул. Хуань протянул было руку, но тут же несмело её одёрнул. Облик Ванцзи был размыт и совсем слегка нечёток. Должно быть, он спит беспокойно. — Это... Больно? — Приемлемо. Хуань едва слышно цыкнул. Реакции Ванцзи он уже успел неплохо выучить. — Ты позволишь мне помочь? — Нет нужды. — Так ты хотя бы выспишься. Лань Ванцзи вздохнул, и на мгновение встретившись с ним взглядом медленно развернулся спиной. Где-то внутренне смущаясь, дух попросил его убрать волосы, терзаясь опасением задеть кончики ленты. О её значении он, конечно, успел узнать. На плечи осторожно легли облачно мягкие и почти невесомые прохладные ладони, а уже через мгновение израненную спину приятно затянуло снежным холодком. Мелкие ранки перестали жечь почти сразу, и Ванцзи, прислушиваясь к приятному облегчению, даже не сразу понял, что происходит. Понимание окатило ледяной волной, когда поперёк живота несмело легла бледная нечеловеческая рука. Происходило то, что его обнимали. Вторым потрясением стало то, что ему, кажется, не неприятно. Вспомнился не к месту случай из прошлого сновидения, когда Сичэнь прижимал его к себе, чтобы не дать упасть. Ванцзи затаил дыхание, окаменев всем телом, и бессмысленно смотрел перед собой. Подобное происходит уже не впервые, но он не чувствует ни капли отторжения. Хуань едва заметно сжался, заметив под чужими волосами кончик пунцового уха. — Если не хочешь, только скажи. Ванцзи заново мерно задышал. — Мгм. Всё в порядке. — Приемлемо? Чувствуя, как в его плече нагло прячут улыбку, Ванцзи и себе не мог не улыбнуться. А спустя пару минут провалился в безликий и снежный, мутный как вечернее озеро сон во сне. Тело ощущалось в уютном тепле, одну лишь израненную спину так поразительно приятно холодило именно там, где это нужно, унимая жжение и слабую резь. Ванцзи не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь спал так глубоко. Наблюдая за ним в последующие дни и редкие совместные ночи, Сичэнь, сам того не желая, тонко отслеживал, как горьковатая рассерженность сменяется по осеннему прелым тяжёлым беспокойством. Ванцзи, казалось, всё-таки свыкся с новыми людьми и изменившимся укладом жизни, и вскоре в его запахе огненными искорками стали редко проскакивать мгновения чего-то не приторного, но удивительно чисто сладкого. Сичэнь не помнил, чтобы раньше ощущал подобное. Интересно, что сам Лань Чжань чувствует? Если бы Ванцзи мог на это ответить, наверное, рассказал бы всё сам, не дожидаясь расспросов. Новой туманной ночью ему снилось, что они вместе гуляют у источника. Сичэнь смотрел под ноги совсем как человек, а вскоре оба они устроились прямо на траве поодаль от каменистого берега. Вдалеке тихо журчала вода. — Ванцзи что-то тревожит? Звон ручья не перебивает тихий голос, но Хуань и не ждал, что ему сразу же ответят. Они, должно быть, оба ничего не понимают. Ванцзи честно пытается ответить, но осознаёт, что не находится правильных слов. Как можно просто признаться, что последние дни поднимают в нём бурю новых, неизвестных доселе эмоций, которые... Не кажутся ему неприятными? Хуань, задумываясь о чём-то, слепо смотрит в даль, а затем вдруг тепло и мягко обращает к нему взор. — Я понимаю, что ты чувствуешь что-то для себя новое, верно? Просто опиши, на что это похоже. Ванцзи молчит сосредоточенно и холодно напряжённо. Легко тебе сказать: просто опиши! Дух протягивает руку и соприкасается самыми кончиками пальцев. С Ванцзи в миг сметает невидимый ветер мутную пелену ощущений. Разум впивается мгновенной стрелой в один лишь факт этого прохладного касания. — Не подбирай слов! Попробуй сказать первое, что придёт в голову. Что угодно. Разве может он сейчас не послушаться? Разве можно не послушаться его? В молчании проходит не более секунды. Похоже на море. На тёплое море, что бурлит и волнуется в голове и груди. Море это чистое, ласковое, непременно позолоченное закатными красками. Сердце при этом превращается в пылающее огненными переливами солнце, что медленно оседает в тёплые воды, тут же начинающие бурлить и закипать, начинает биться часто-часто, так, что отдаётся пульсацией в горле. Похоже на цветущее дерево. На дерево с нежными множественными ароматными цветами, что медленно раскрывают розовые бутоны. Их тревожит южный весенний ветер, треплет бархатные лепестки и хрупкие крылышки сотен мотыльков, что слетелись напиться сладким нектаром. Изнутри от плеска вод и шевеления лепестков тепло и щекотно. Снаружи — трепетно и зябко.       Ванцзи поднимает взгляд, исполненный изумления и немой самоотверженной мольбы. Едва ли не впервые дрожит его тихий голос. — Так ведь бывает, да? Это хорошо? Нормально? — Нормально. Хорошо. Его руку осторожно поднимают от земли и холодные пальцы плотным, вселяющим уверенность кольцом стискивают ладонь. — Ванцзи, нужно ответить ещё на один вопрос... Лань Чжань отдалённо слышит чужой голос, должно быть, интуитивно понимая смысл. Его бархатная мягкость вызывает внезапно новый всплеск кипящего моря, от чего коротко передёргивает. На Сичэня смотрят так, как смотрит умирающий посреди пустыни от жажды заблудший путник на первую путеводную звезду темнеющих небес. На поверхности золотых озёр горят, сами подобно звёздам, мольба и надежда, а в сияющей глубине солнечных омутов от жарких искр духовного пламени медленно разгорается вымученное больное понимание. — Ванцзи... Что вызывает в тебе эти ощущения? Он преданно потерянно жадно и удушающе слушает. Первое, что придёт в голову, так ты сказал? Вот и пришло, на нетрезвую радость, и Ванцзи говорит-изливает не прошлые чувства, а здешние безвременные мгновения, пропущенные сквозь душу, сквозь дрожь в безвольных пальцах, сквозь чужое тепло и собственный холод. Всё это вызывают в нём не люди: шумные, добрые, живые и неприкаянные. Не в первый раз уже тихий трепет от весенних слов - осколков апрельского солнца, зимних рук в касаниях пухового нездешнего снега, от духоты и сизых летних объятий хлопкового мокрого тумана. Ванцзи встревоженно сжимает в ладони чужие пальцы, и выдыхает тихо, неживым надорванным голосом, в унисон с гулким ударом сердца: — Ты. В наступившей оглушающей тишине кольцо рук вокруг его кисти внезапно размыкается. Ледяной волной накатывает паника, пальцы безысходно сжимаются до побеления, а в следующий миг прохладное касание бархатным крылом мотылька ложится на лицо. Бурлящее море рвет цветы с ветвей весеннего дерева. Хаос огня, воды, ветра и лепестков сменяется то жаром, то обжигающим холодом, голова кружится, сердце, кажется, норовит вырваться наружу, когда прямо перед собой он видит два пасмурных бездомных омута, из которых льётся необузданным весенним паводком столько нежности, что впору от неё захлебнуться. Это, должно быть, с ним и случилось, когда что-то на ощупь как пух, а на вкус как родниковая вода едва ощутимо коснулось его губ. Лишь когда омуты исчезли, а собственные глаза в непонятном самому порыве скрылись под веками, чувство это удалось распробовать на вкус и реальность. Он неверяще и жадно шевелит губами в ответ, пока тело разбирает изнутри такая крупная дрожь, что пальцы, в попытке ласковых касаний позорно и неуклюже стучат по прохладной коже. Лилии на пруду уходят листьями под воду и тянутся корнями к небу, а небо, что было цвета ночи, сливается красками с землёй. Его целовали. Ванцзи знобит, перешибает дыхание, впервые в жизни трясёт от переполняющих ощущений, он не знает ещё, как совмещать это с нормальным дыханием, потому стоит лишь возникнуть между губами малейшему пространству для вдоха — лихорадочно и жадно хватает воздух, давится собственным дыханием, и в тот же миг реальность хрустального сна рассыпается перед ним мелкими осколками, что исчезают и растворяются где-то среди ночного воздуха, как схлынувшая волна, что выбросила маленькую и безвольную серебристую рыбку медленно умирать на издевательски мокром песке.       Ванцзи дышит тяжело и загнанно, губы немеют, в голове — густо замешанный на непостижимой пустоте хаос порубленного на куски полотна его мироздания. Ванцзи лихорадочно, нереально, а ещё почему-то внезапно страшно.

***

      С тех пор как произошёл с ним наизнанку вывернутый, бездыханный и волнующий сон, Лань Ванцзи иной раз наяву терял реальность. Осознание собственных чувств внезапной и невозможной, буйной как весеннее цветение, грозой поздней осени свалилось на беспокойное сознание. Хуань пришёл снова спустя несколько обжигающих холодом ночей-кострищ. Пришёл спокойным и по обычаю улыбчивым, буднично возвещая с порога о "наползшем тумане". Так пришёл, будто бы и не было ничего. Ванцзи, уставший и затравленный собственной тревогой, терпел недолго: порывисто схватил неживые руки, требуя ответа. А потом вспомнил вдруг, что не помнит, говорил ли его гость кодовые слова в тот свежий дымчатый сон. "Небеса, прости меня! Я, должно быть, об этом забыл." Ванцзи рвано и успокоенно выдыхает, нервно мнёт пару мгновений чужие мягкие пальцы, а затем вдруг решительно и вымученно его обнимает, и Сичэнь ни секунды этому не против. Сичэнь привлекает к себе виновато и ласково, опускает руку на свободно рассыпанные волосы, среди которых нет теперь священной и бессмысленно сакральной ленты-удавки. Ванцзи тепло и по-человечески дышит в плечо, сцепляет в замок руки за спиной, думает лихорадочно и шумно, не решаясь укорить вслух. "Что же ты наделал... Что наделал..." — Если желаешь, - шелестит над ухом бархатный шёпот, — я больше никогда не стану приходить. Ванцзи в объятиях и жарко и холодно. Руки напрягаются и едва заметно мелко дрожат. "Сказать бы тебе, чего я желаю. Растоптать бы, раскрошить в пыль твоё лезвенное безвременное бесчеловечное "никогда". — Нет! — Он отстраняется, упираясь в плечи, медленно и нехотя. — Ты в праве быть в моих снах когда того захочешь. Всё же я обещал, что помогу обрести свободу. В глаза его заглядывают с выжидающей слабой надеждой. — Я не спросил, что в моём праве. Спросил, чего ты желаешь. Ванцзи почти на него зол. Неужто так и не понял, даже после того, как сам выспрашивал, его желаний? Неужто так и не осознал, что в его телесной, несвободной, повязанной вечным долгом жизни они не имеют ни воплощения, ни силы? Странно, он даже старше него в человеческих летах, а понимает так ничтожно мало. — То, что ты хочешь знать — неважно. — Неважно? — В осколках штормового неба столь наивные непонимание и удивление. Сейчас очень ясно даёт о себе знать их разница. Туманный Страж наивен и открыт в своей бестелесности, он почти свободен и не связан ничем, кроме неясного, держащего на месте проклятия. Только разрушь его — и дух сольётся с быстрокрылым ветром, растворится в круговороте звёзд и солнца, безостановочном вечном беге колеса перерождений, потеряет мысли, чувства, беспокойство и остатки человечности. Над головой Ванцзи с самого рождения тяжелеет каменным грузом давящая и вынужденная возможность форменного бессмертия. Тяжесть этого груза заставляет подкашиваться колени, и он позволяет себе, позорно и слабо, заново упасть на чужое плечо. Ванцзи дышит пару мгновений исходящим от него свежим и пьяным духом свободы, а потом тепло и вымученно выдыхает на ухо: — Уходи, Хуань. Выдыхает, и чувствует, как слабеет под руками опора и растворяются в ночи зимние запахи. А когда открывает глаза, он уже один. В комнате - остаточный запах небесной свежести смешивается с воздухом, пронизанным, как родниковая вода, бледностью ледяного безупречного рассвета.       Глядя на летящие к небесам золотые фонари, он неправедно и низко завидует их свободе. Слыша заливистый смех того, с которого всё началось, чувствует, как эта зависть начинает его снедать. Воспитанник Юньмэна с насмешливым родовым именем "Дух"[4] бесцеремонно громко его окликает, и Ванцзи раздражённо и порывисто отворачивается от беззаботной весёлой толпы. Ни в чём этот юноша на деле не виноват. Это ведь сам он, Лань Ванцзи, бессменный автор своих проблем. На кожу ложится тепло закатного солнца, и он чувствует себя на десяток лет старше. Уже завтра в ГуСу вновь станет тихо.

***

      С тех пор, как испарился из его покоев свежий зимний аромат, сновидения снова стали приземлёнными и полупустыми, однако довольствоваться получалось даже теми всплывающими крупицами памяти, где можно касаться нечеловеческих рук и заглядывать с трепетом в небесные омуты. Такие сны были обычными и неосознанными, однако порой столь дерзновенно яркими, что появлялись сомнения в их подлинности. Он мог бы призвать духа в любой момент и потребовать ответа, да какой от этого прок? Что бы Шовэй ему ни ответил, Ванцзи легче не станет. Уже даже их кодовое слово стёрлось и утратило смысл. Остались только одинокие сны, сплетённые из образов переживаний и жидких блеклых красок театральных декораций. Когда Страж станет свободен, со временем исчезнут и они.       Наяву он продолжает бесплодно и упрямо перечитывать книгу за книгой, но ищет уже не то, что раньше. Всё это время они пытались разгадать тайну рождения Хуаня, но стоит, видимо, попробовать выяснить путь его возможного ухода. В поисках обряда, символа, заклятия, а то и любого иного способа, что позволит отпустить неприкаянного духа, древние фолианты предлагают ему одни лишь способы устранения неразумной взбесившейся нечисти. Едва ли не на каждой странице жгли огненными сполохами под копирку выведенные ханьцзы "Уничтожить", "уничтожить", "уничтожить". Такие книги он захлопывает и спешно выталкивает на дальний край стола, за пределы своего внимания и мыслей. Несправедливо, жестоко, незаслуженно. Такова человеческая жизнь во все времена. Во время поиска ответов, он иной раз замечает, как где-то в дальнем углу бесшумной и глухой запертой комнаты лёгкий ветер колышет занавеси и хрустящие уголки бумаг. Тогда ему не одиноко, но что-то под рёбрами всё ещё болит.       Одним тихим и ласково тёплым вечером, когда со стороны ледяного озера доносится знакомый перелив музыки сяо, Ванцзи становится хуже. Мелодия тихая и печальная, почти неживая, но удивительно чистая. От неё печёт в глубине глаз и тоска плотным и давящим комом клубится где-то между грудью и горлом. Хуаню тоже сейчас плохо, и всё это по его, Ванцзи, вине.       В туманном сне той млосной ночи ему грезились холодные ладони и штормовые летними грозами глубокие очи. Ему полно, хорошо, и так успокоенно отрадно, что собственный стон слышится не сразу. А как только слышится — исчезает в контрастно жарком, не по-ночному спёртом воздухе. Холодные руки, не зная преград и запретов, летним бризом на морской поверхности гуляют по его телу. Тело дрожит, и ему до того приятно, что дыхание становится неподконтрольным. Колени дрожат, сжимаясь лёгкой судорогой, Ванцзи опускает на них взгляд, и всё его тело окатывает внезапно волной дробных морозных искорок. Они оба одеты в темноту, Хуань лежит, прижимая собственным весом между его расслабленных бёдер, чужая рука теряется где-то между их телами, и Ванцзи не может смущаться, либо бояться сейчас чего-то, когда нездешее и не своё удовольствие выметает из головы любые мыли. Когда на шее смыкаются прохладные губы, а внизу живота окутывает в одночасье холодом и жаром, его подбрасывает на постели, вырывая посреди ночи из яркого, чувственного видения. Во сне было жарко и хорошо. Наяву — мокро, предательски и стыдно. Этот сон он забивает в самые дальние глубины души и памяти, отказываясь вспоминать об этом, и думать в принципе. Ясно, что настоящий Сичэнь в этом видении не участвовал. Ясно, что он, Ванцзи, ни в чём не виноват, но от этого ему, к сожалению, не легче.       Проснувшись следующим утром, он не понимает, почему в комнате всё ещё слишком темно, пока не замечает запотевшее добела окно, на котором, пропуская бледный утренний свет, написана просьба впустить его в общий сон. Позорно уставший от борьбы с собой, он, не думая о последствиях, бессильно выводит: "Можно"        В этот раз они, как впервые, оказываются в пустой и сумрачной, окутанной туманом Цзинши. Запах холода и снега в который раз стойко вызывает внутренний цветочный трепет, тщательно скрытый под маской льда и камня. Хуань долго и раздражающе пристально смотрит ему в глаза, будто силясь что-то, одному ему ведомое, в них отыскать, а затем произносит тихо, но твёрдо и уверенно: — Давай это прекратим. Ванцзи не отвечает ему, одним лишь взглядом выражая непонимание. — Верно, не мы, а ты. Ванцзи, тебе стоит прекратить эти глупые поиски. — Глупые? Ванцзи молча стискивает кулаки под рукавами. В глубине души среди трепета весны коротко вспыхнула одинокая и колкая искорка злости. — Они глупы потому что безрезультатны, — Сичэнь возводит к нему полный переживания небесный взгляд. — А ещё потому что уже не важно, кем я был. Меня уже и нет-то по сути, зато ты ещё жив. В ответ ему молчат, не особо вникая в смысл сказанных слов. Нет? Да как же тебя нет? Вот же ты, стоишь, говоришь, чувствуешь что-то, мыслить ещё можешь. Это разве не значит "быть"? — Я не смогу обрести покой, зная, что дорогой мне человек не живёт полной жизнью... По моей вине. Ванцзи, оставаясь до этого момента каменным снаружи, непривычно широко распахивает медовые глаза. Сердце исправно отмеряет два удара тишины, прежде чем он решается встретить чужой взгляд — запутанный и смутный. В его собственном — непонимание и морская цветочная тревога. Подавить её он всё же не смог, как ни старался. Он невидимо и нервно перебирает напряжёнными пальцами. Голос норовит дрогнуть, но хотя бы с этим он справляется. Дорогой? Хуань выдыхает тяжело и виновато. — Прости, снова я доставляю беспокойство... — Сичэнь опускает плечи и теряет соприкосновение их взглядов. Совсем как человек, остался столь же живым и читаемым. — Конечно, за это время ты стал мне дорог. Ванцзи думает не критично долго. Он-то, глупый, считал, что бесплотный и потерянный, бесцельно блуждающий среди озёр и сосен неприкаянный дух слабее него, а теперь всё наоборот. Хуань позорно знает о его слабостях — выпытал и позволил себе ответить правду, а теперь столь же открыто и без стеснения доверяет ему свои. Разве может теперь Ванцзи ему отказать? — Глупо было бы бросить всё сейчас. Втайне Лань Чжань всё ещё лелеет надежду, что с отцом однажды удастся поговорить. Не может же он до конца своих дней ни разу не проснуться? Ведь не может же, правда? Сичэнь не отвечает, глядя насквозь с чем-то незнакомым и неясным, но вызывающим в ответ лёгкое каменное удушье. Он, наверное, этого не хотел, но его руки напрягаются и мнутся весьма заметно. Выглядит как ребёнок, который стесняется попроситься на руки, и не то, чтобы Господин Лань видел много детей. Ванцзи хотел бы верить, что дело не только во времени и одиночестве.

***

      Иногда Хуань корил самого себя, что теперь имеет право куда реже заглядывать в чужие сны. Хоть сам этого права себе и не желал... Наверное. Ванцзи, за которым можно невидимо и бездейственно наблюдать издалека, менялся на глазах. Неумолимо тускнел и увядал весенним цветком под палящим раздражающим тревогой степным солнцем прежде гордый, выдержанный стан и ровное сияние глаз, но — пугающе и странно — никто вокруг, кажется, того не замечал. В ощущении его души проскакивали теперь, сменяясь друг другом странные, не особо приятные нотки прели и горечи. Хуань тихо волновался, неотступно за ним следуя, несколько беспокойных дней. По их прошествии всё же не выдержал.       Не выдержал и не прогадал: даже во сне Ванцзи выглядел потерянным, встревоженным и уставшим. На ничтожное мгновение Сичэню показалось, что он напуган. Ничего не стыдясь, он в лоб спросил, что происходит. Оказалось, в последнее время Ванцзи с завидной регулярностью мучают кошмары, чего никогда не бывало раньше. Снилось, что древние и холодные, столетиями скованные льдом и снегом вершины гор обрушились на их головы чёрным пеплом и смертельным пламенным градом. Ванцзи расстроен и раздражающе встревожен. — Не умеешь предсказывать будущее? Сичэнь с виноватой улыбкой пожимает плечами. Он всего лишь заблудший дух. Будущее ему неизвестно. А вот в настоящем даже у такого существа как он есть переживания и недосказанности. Но их решение ему размыто представляется. — Ванцзи, постарайся поспать. Не нужно тратить на меня силы. К нему обращают воспалённый усталый взгляд и неживое сердце почему-то сжимается. — Если тебе снится встреча со мной, не могут сниться ещё и кошмары. Такого пояснения ему, кажется, достаточно. Такая странная вещь, как сон во сне успела стать для него нормой жизни. Даже здесь, вдали от реальности хотелось отдохнуть. Во сне они сидят на постели, и Ванцзи, скоро и ненормально покорно, силой подавляя в себе стыд, просто опускается головой на низкую подушку. Дыхание его вскоре выравнивается окончательно, и Хуаню щемит внутри от того, насколько слепо ему доверяют. Он позволяет себе тихо лечь рядом, невесомо накрывает спящего одеялом, хоть наяву ему и не станет от этого теплее, а затем долго и трепетно разглядывает каждую черту спокойного лица. Губы и скулы по-человечески сводит судорога, и он рефлекторно сглатывает ставший в горле ком. Всё, что он, презренный, себе позволяет — спрятаться лицом в простыни, чтобы плотнее вдохнуть сандаловой сладости. Ванцзи ею всё ещё пахнет.

***

      Тяжёлая прель чужого беспокойства слилась с его сущностью незаметно но стремительно. Ночи когда Ванцзи, расслабляющийся, успокоенный, излучающий слабое тепло, так легко ему доверялся, убеждённый, что от него прогонят кошмары, превратились в необходимость столь же яркую, как для живого человека дыхание воздухом. Тогда Хуаню действительно казалось, что он снова дышит. Наяву Ванцзи часто ощущал его рядом, однако, случившееся вскоре в очередной раз перевернуло с ног на голову общую реальность.       Он занят очередной письменной работой, когда по виску и щеке пробежал ветром знакомый холодок. Он по привычке обернулся к окну, да так и застыл каменным изваянием с занесённой кистью. За стеклом, среди прозрачного марева тумана, так же ясно, как любой из живущих виделся ему Сичэнь. Исходящие от Ванцзи флюиды эмоции изумления ощущались столь ярко, что Хуань и сам в непонимании замер. Тем более, осознав, что ему ясно и осмысленно смотрят прямо в глаза. Лишь отойдя от первого шока, Ванцзи спешно отложил кисть. Первой здравой мыслью было проверить момент на реальность. Он внимательно осмотрел собственные ладони[5] прислушался к посторонним звукам, зажмурил и снова открыл глаза, но всё вокруг ощущалось как наяву. Он не спит. Снова обернувшись, он увидел духа по свою сторону стены. Тот смотрел молча, всё так же удивлённо и непонимающе. Не разрывая зрительного контакта, Ванцзи несмело к нему потянулся, но его рука, не встретив сопротивления, схватила пустой холодный воздух. Чувство нереальности происходящего нахлынуло с новой силой. Он твёрдо шагнул вперёд и прошептал требовательно, но тихо: — Скажи что-нибудь! Сичэнь не стал тянуть с ответом: — Ты меня видишь? Лань Чжань ударился в слух. Видение было удивительно четким, а вот голос до него доносился будто бы сквозь толщу воды: обрывками и не особо разборчиво. Они встретились взглядами, разделив на двоих одну мысль: "Происходит что-то нехорошее". Незаметно для Хуаня туман за окном стал гуще.       Не владей Ванцзи своим телом и сознанием на столь высоком уровне, ни за что не смог бы уснуть. До позднего вечера его почему-то терзали воспоминания о недавних кошмарах. Лишь появившись в его сне, Хуань молча и недолго смотрел в глаза обеспокоенным взглядом, а после вдруг неожиданно, но осторожно обнял. В жесте этом ощущалось временное и драгоценное, такое необходимое облегчение. Просто от того, что вопреки столь тревожным пугающим предзнаменованиям оба они до сих пор в порядке и безопасности. Ванцзи, осознавая ценность и мимолётность этого облегчения, усилием воли прощает себе слабость ответить на жест чужой теплоты.       Он вспоминает все рассказы о Туманном Страже, которые успел прочесть, услышать и подслушать. Встреча наяву не предвещала ни покоя, ни радости. Хуань — не причина бед. Он — предзнаменование.[6] Ванцзи глубоко и крепко проспал до колокольного звона, плотно держась за холодные неживые ладони где-то в туманном убежище на задворках собственного сознания.       В серых, пасмурных осенними дождями днях поселилось удручающее неизбежное беспокойство. Оно клубилось в сером мареве низко нависших над головой грузных туч, клокотало в раскатистом гуле ветра в ущельях, резало взгляд в хаотичной дробной ряби на поверхности потемневшего источника. Ванцзи видел его в тревоге взглядов соклановцев и устало опущенных плечах учителей и старейшин, на коих и без того лежит тяжесть всего ордена. Не менее этого чувства выматывала необходимость ежесекундно анализировать, ощущает ли кто-нибудь то же самое. Не может же быть такого, чтобы каждый считал, будто подобное происходит с ним одним? Но все вокруг напряжённо непонимающе и давяще молчали. Беспокойство и тревожность молчали в такт со всеми. Беспокойство и тревожность сбивались клубнями тумана над камнями, где бежит вода.       Стыдно и вымученно, Ванцзи пришлось признать, что он больше не может спать один. Сны без ставшего в его доме своим прежнего гостя были пусты и беспокойны. Ему думалось уже, что не приди Хуань в его очередное сновидение, он попросту утонет в огне и крови. К счастью, Хуань приходил. Приходил, сам выглядящий таким взволнованным, что впору загнанной душе принять его настоящим. А приходя, чувствовал слабые вымученные нотки древесной сладости среди горьковатой прелой тревоги. Чувствуя, улыбался тепло и радушно, обнимал, наполняя лёгкие запахом снегов и ветра, но так ни разу и не преступил установленную Ванцзи границу. Лань Чжань уже и сам был бы рад её разрушить: слишком уж много навалилось на них тревоги, но делать этого нельзя. По одному пути они идти не смогут: смерть уже их пути разделила. Сейчас чем ближе они подпустят друг друга, тем тяжелее будет расставаться, когда настанет время. Время это для них определённо настанет. Даже их гипотетическое родство не могло успокоить ноющее сердце. Стоило иногда Ванцзи заметить в глади источника, окрашенном ночью в черноту окне, а то и случайном зеркале собственное отражение, как сердце болезненно сжималось: они двое поразительно похожи. Будто церемониальные маски, вышедшие из-под руки одного мастера. У Сичэня разве что глаза насыщеннее да темнее. Ванцзи смотрит на себя самого и сдерживает рвущийся наружу нервный смешок. Будь Хуань жив, они оба, возможно, были бы немного счастливее... Будь Хуань жив, они бы, возможно, никогда не встретились...

***

      Когда ему сказали, что отец отдал приказ позвать его, Ванцзи ещё несколько минут пытался осмыслить реальность. У него есть отец. Он в состоянии отдавать приказы. Когда он всё осознаёт и понимает, вскакивает на ноги, тихо бросает притаившейся в тени туманной сущности: — Не ходи за мной, он может тебя увидеть. А затем под безмолвный исполненный переживанием взгляд почти что вылетает за двери бело-голубым шёлковым вихрем.       В ГуСу запрещён бег и беспричинный полёт на мече, но Ванцзи здесь один, а камни - свидетели безмолвные. Горная тропка под ногами легко, как атласная лента сквозь пальцы ускользала куда-то вдаль, утягивая за собой облака, потемневшие сосны и обломки скал. Когда он видит перед собой отца, на него смотрят глаза Хуаня.       Его позвали, потому что часовые с окраин Цайи прислали дурные вести. Уже сегодня на них нападут. Ванцзи принимает это без страха. Не вникая в суть, пропускает мимо ушей наставления о том, что нужно успеть обезопасить самое ценное: сокровища ордена и его самого. Ванцзи не глядя откладывает в сторону артефакты и сокровища. Сейчас его... Их единственный, возможно, уже последний шанс обо всём узнать. Он не упустит его. Не имеет права. Ванцзи терпеливо и вдохновенно кланяется в пояс. — Этот адепт исполнит приказ почтенного Главы. У него есть лишь один вопрос. Сизые глаза напротив, кажется, ничего не выражают. Он уже, должно быть, ничего и не чувствует. — Отец, кто такой Лань Хуань?

***

      Стальной звон от удара мечей раздался музыкой в унисон разливу жара в мышцах. Чуть позже они будут гореть огнём в пылу сражения. Требуя ответа без права на подобное Ванцзи рискнул всем, а поплатился малым. Возможно, его плата — мешок старья да пара будущих царапин. При нём остались честь, цель, и ровная, хоть и тернистая к ней дорога. По ней он уверенно, технически идеально продвигался под стальное пение меча в гуще вражеских тел. Его честь — право не отступить, когда дорогим людям угрожает опасность. Его дорога — путь от промозглого грота до родного дома. Его цель — горькое расставание и чужая свобода. Ему ясно, чувственно и полно. Ему уверенно плевать на редкие и хрустальные слетающие с ресниц слёзы.       Глава смотрит ему вслед с умиротворением и покоем. С теми же ощущениями принимает выбор сына. За более чем десяток лет уединённой пустой медитации ему наконец так, как хотелось — светло-благостно пусто. Цинхэн-Цзюнь понимает это, и не чувствует больше ничего, даже когда подлый вражеский меч с алыми отблесками чужих одежд пронзает насквозь его истерзанное сердце.       Когда Господин Лань влетает, потрёпанный, юный, порывистый и воодушевлённый в не-пустое жильё, его встречает ясный и детальный человеческий силуэт. Не по-своему живой, растревоженный чувствами Ванцзи почти что вскрикивая велит ему сесть. У них есть пара минут, пока солнечные воины не сломали и без того хлипкую дверь. Силуэт вскакивает навстречу растерянно и испуганно, и на Ванцзи смотрят глаза его отца.

***

      Когда почтенный Глава привёл в орден будущую Госпожу, они были очень счастливы рядом друг с другом. Однако были и те, кому претил подобный союз. Многих старейшин злила и тяготила мысль о том, что они рискуют утратить шанс заключить выгодный союз, столь полезный для тогда ещё не слишком влиятельного ордена. Златоглазая гордая дева из Цайи стала для многих объектом ненависти, хотя ради любви своей снесла лишений и тягот едва ли меньше чем все они. Когда было объявлено, что жена Главы понесла наследника, всё обострилось. Когда в её покоях был найден адепт с перерезанным горлом, жизнь, честь и право на счастье повисли на ламком волоске. Как выяснилось, убитый адепт был послан, чтобы стереть из истории ордена безродную Госпожу с её ребёнком во чреве. Будущая мать, как и всякая, любящая своё дитя, защитила не себя, но его, однако именно на её ребёнка пала самая тёмная тень её поступка. За нанесение смертельных ран соклановцу в ГуСу лишь одно наказание. И дитя, что ещё до появления на свет обагрено в своей невинности братской по рождению кровью не может быть наследником великого клана. Дабы защитить свою семью Глава сделал всё, что в его силах. Поклялся перед всеми, что его супруга, во искупление своего преступления, проведёт остаток дней в уединении и раскаянии. Поклялся, что его первенец никогда не станет следующим Главой. Поклялся сделать для этого всё возможное. Понимая, что за судьба и участь неизбежно ожидает их ребёнка, Цинхэн-Цзюнь с того самого дня бросил все усилия на поиски любого возможного выхода. Решение далось ему болью и душевным терзанием, когда он вспомнил о племени бессмертных, что живёт на пиках гор его ордена. Он поднялся за облака, к жилищу монахов, и те согласились взвалить на свои всесильные плечи бремя его благоговейной тайны. В ночь, когда Госпожа произвела на свет их дитя, Цинхэн-Цзюнь, скрепя сердце и на тысячу замков заперев внутри давящую боль, отдал им на воспитание своего сына. Позволь он остаться в ордене их ребенку, он, скорее всего, принял бы однажды судьбу, уготованную его матери. Госпоже по его приказу сказали, будто их сын перестал дышать, только лишь родившись. Новорожденный был тайно наречён им Лань Хуань. "Ослепительный", как ясные очи возлюбленной спутницы жизни, из которых вскоре вымыли слёзы живое сияние. Ему казалось тогда, что исполненные соли и горечи слёзы его Госпожи навсегда сделали землю бесплодной. Из неё, как и прежде тянулись к солнцу нежные горечавки и кипарисы, но не было более в их цветах и ветвях прежних изумрудных и аметистовых красок. Сами небеса утратили свой безмятежный оттенок, а все самоцветы мира с того дня превратились в безродное стекло. После рождения не-живого своего первенца Госпожа и Глава провели в безрадостном затворничестве три долгих безликих года. Золото, казалось, навсегда померкло в глубине глаз его возлюбленной, пока не переродилось во взгляде их подаренного чудом второго сына. Ребёнка, родившегося от благородного, доблестного, почтенного мужчины и теперь уже смиренной и познавшей справедливость, сполна расплатившейся и чистой, но навсегда обезличенной женщины. Ребёнка, волей жестокого рока обязанного снести тяготы одиночества, бремени правления и греха обоих родителей. Он был назван Лань Чжанем[7], в честь цвета чистого неба, на котором медленно гасло его единственное золотое солнце. Солнце, что угасая, отдавало своему ребёнку последние сполохи своего ласкового тепла, не ведая, что одна из огненных искр его пламенного жара всё ещё горит и теплится где-то среди стылых снегов высокогорья. Лань Чжань не должен был ни о чём узнать, чтобы бремя его безрадостной жизни не стало ещё тяжелее. В последний раз почтенный Глава покидал свой грот, чтобы похоронить безвременно погибшего ребёнка. Говорили, будто он возложил на мёртвое лицо ленту, возжёг от духовной силы погребальный костёр, и согнутый под тяжестью невыносимого горя, навсегда отправился в ледяное затворничество, не желая более видеть солнце и ходить по камням, среди которых живёт и множится его безмерная боль. — Брат! — Тепло заглядывает Ванцзи в подернутые изумлением родные глаза, — Возможно теперь ты будешь свободен.

***

      Меч Ванцзи, исполненный горячей, как звёздное пламя полной и твёрдой духовной силы пел в руке яростно, но выверенно. Его обладатель почти перестал сдерживать ярость: это становится непросто, когда на твоих глазах трещит и рушится родной дом охваченный огнём, но и это не слишком помогает. Когда иссякают силы, его подло и жестоко прижимают к земле, как неразумные, не ведающие чужой боли дети, поймавшие раненую птицу.       Бесполезно зажимать уши, чтобы не слышать, как чужое запястье хрустит под сапогом. Бесполезно звать его, срывая голос, сквозь гул и скрежет пожара. Бесполезно проклинать собак, разодетых людьми, когда им отдают насмешливый приказ ломать кости. Пытаться застилать их глаза туманом, закрывать существо, ставшее самым родным, своим телом от унижений, тычков и ударов тоже бесполезно. У него и тела-то нет. Он сам сейчас болезненно бесполезен. А ещё в этих тычках и ударах виновен. Если бы Ванцзи не вернулся ради него... А он ведь, Хуань, настолько бесполезен, что даже не видит его никто другой. Он здесь будто бы для одного Ванцзи существует. И Ванцзи, через силу уходя из родных мест, оборачивается к нему, благородный, окровавленный и несломленный под сенью белой обугленной копотью арки, и улыбается так ясно и открыто, будто среди дикой необузданной и беспощадной бури на одно мгновение показался среди армады чёрных туч маленький случайный лучик. Адепты вражеского ордена, что ведут его прочь от родного дома остановились тоже не по нужде или приказу. Видно же: застигнуты врасплох. Поражены. Улыбка у Ванцзи такая, что ею впору гасить пылающие звёзды, крошить в пыль вековые скалы, рассеивать чёрные бури, останавливать смертельные сражения. Сичэнь на неё смотрел, и терял то, что осталось от его сути: куски прозрачной бестелесной тени, что неизведанная беспощадная сила переплела в потерянное и глупое, самое жалкое существо на свете. Сичэнь смотрел из-за невидимой черты, за которую ему, связанному проклятием, нет ходу. Смотрел, и улыбался в ответ, игнорируя давящую изнутри бесплотную боль.        Лишь когда ало-белые шёлком и кровью фигуры скрываются из виду где-то в далёком и бескрайнем море отцветших и беклых полевых трав, он выпускает наружу позорное рыдание.       Говорили, после того страшного дня полупрозрачный слабый туман несколько дней витал над пепелищем, и адепты то и дело слышали то чей-то тихий плач, исполненный отчаяния, то едва отличимые от ночного ветра печальные переливы сяо.

***

      Ванцзи вернулся домой на самой заре следующей холодной весны. Вернулся слабый полуживой и бессознательный. Признаками жизни, что всё ещё, горячая, в нём теплилась, были лишь огненный жар да шумное заходящееся дыхание. Признаками смерти, что землистым пепельным запахом витала в опасной близости, перебивая сладковатый аромат свежего дерева — внезапная рана, боль и слабость. Её случайное скользящее прикосновение осталось бурой гноящейся раной над открытой сломанной костью. Адепты с тихой скорбью поглядывали на посеревшие от омытой снегами копоти безмолвные стены комнаты главного лекаря да шептались между собой о состоянии молодого Главы. Их Глава, слабый, полуживой и бессознательный, вернулся к ним героем, разделив это гордое звание с тем, кого раньше, казалось, ненавидел. О его общей с Вэй У Сянем победе над водным монстром не говорил теперь только безмолвный. Тем более, что победа эта заставила заплатить столь высокую цену. С открывшейся в противостоянии раной он падал в черную глубь проклятого пещерного озера, что наводнилась уже чёрной демонической кровью чудовища да гнилым за многие годы кровавым месивом из останков его жертв. Убийственная смесь, что бурлила двумя отравами: трупной и гнилостной — разложившихся тел да тёмным и убийственным для светлой золотой сущности совершенствующегося демонической кровью, практически никому в его состоянии не оставила бы шансов. Лекари говорили, будто сердце молодого Главы разгоняет по телу уже почти нечеловеческую ядовитую кровь.       Лань Ванцзи ещё жив только потому, что он Лань Ванцзи. Все, кто сейчас мог упрямо подпитывали в себе нерациональную слепую надежду.

***

      Где-то далеко от подножия их гор казнился и грыз самого себя горько прославившийся вместе с ним воспитанник Главы Юньмэна. Ему тоже досталось, но куда меньше чем Ванцзи. Он выжил, вернулся домой и вскоре оправится, но его легкомысленность и недальновидность, недостойные звания заклинателя, заслуживают казни самым ужасным способом. Если бы только он догадался тогда прижечь и обработать чужую рану... Если бы только смог найти нужные слова, чтобы ему это позволили... Даже тот факт, что у них обоих не было при себе ни меча, ни кинжала не является ему оправданием. Можно было попытаться раскалить над костром гладкий озёрный камень, но все они были запятнаны треклятой демонической кровью. Можно было попытаться нагреть... Да что угодно: гуань, шпильку, пряжку ремня, но этого всё ещё недостаточно, чтобы должным образом обработать столь серьёзную рану. Осознание того, что у Лань Чжаня, должно быть, и вовсе не было шансов едва ли умаляет собственное чувство вины. Прежде чем дорогая тёплая и самая прекрасная на свете Лотосовая пристань вместе с его светом, добротой и счастьем канула в глубины алого вихря из огня и крови, он изливает сожаления и боль в нескольких незначительных и слабых, как одинокие луговые цветы под шквальным ветром, исполненных бесполезным раскаянием замаранных тушью письмах, что так и затерялись где-то среди камней да вечных горных снегов.

***

      Сильное тренированное тело с развитым ядром и некогда высоким уровнем сил так же упрямо сопротивлялось отраве, лишь затягивая жаркое безысходное страдание. Тело, ощущаясь чужим, тяжёлым, уже неживым, невыносимо болело и жгло изнутри, упрямо держало раскалённой клеткой измученную душу. Мышцы неподконтрольно сокращались иногда деревянными короткими судорогами, запястья, шея, лодыжки — места, где вены ближе всего лежат к мягкой поверхности кожи, затянулись их путанной почерневшей вязью, бредовые эфемерные видения слились в одно с яркими запредельными снами. Сны наливались кровяными алыми красками когда творца сознания, что их порождало душили приступы пламенной лихорадки. Тогда Ванцзи передёргивало, подбрасывало на мягком и прохладном, жгучем раскалённым металлом шёлке. Тогда он заходился в дыхании, частом прерывистом и хриплом, тогда Ванцзи беззвучно от боли постанывал, и не знал облегчения, пока вокруг Цзинши не собирался плотным, почти осязаемым коконом ледяной молочный туман. Когда на лице и теле он чувствовал мягкие прохладные ладони да свежий снежный аромат в воздухе, лихорадка и дрожь, казалось, немного отступают. Когда утихала боль, он ненадолго поверхностно засыпал, тут же проваливаясь в зыбкие дымчатые видения, где вокруг намертво смыкались сухие и надёжные прохладные объятия, где он отвечал на них, пока на лицо капельками весеннего дождя сыпались холодные поцелуи. Проваливаясь в эти сны, Ванцзи чувствовал себя дома, но по пробуждении это чувство почему-то отступало.       Поначалу, открывая глаза, блестящие и влажные, яркие закатным солнцем, он мог видеть размытый свет, в нём — силуэты кого-то, кто рядом, источает живую, отдалённо знакомую энергию, кто сквозь толщу воды зовёт его по имени и касается тёплыми человеческими руками. Тогда он пытается сосредоточить на ком-то из них хотя бы на толику осмысленный взгляд, и иногда это получается. Он смотрит, пока ещё может, и никого не узнаёт: разум превращает людей в далёкие обезличенные тени. Он честно пытается, пока однажды, проснувшись, не видит перед глазами черноту. Сидящие рядом, теперь уже даже не тени — их слабые звуковые отголоски, видят вместо закатного солнца бесцельный испуганный взгляд, что навсегда перебили мутные бесцветные бельма. Человеческие руки трогают его, и он слышит отзвуки родного голоса, что срывается на отчаянный умоляющий крик, смысл которого теряется среди слепой темноты и спутавших мысли ошмётков млосного сна.

***

      Несмотря на прохладную сырую погоду, окна Цзинши круглые сутки открыты. Цижэнь давно холода не чувствует, не трогают его теперь чувство долга и давящая каменная усталость, пока энергия из дрожащих пальцев льётся паводковым ручьём в молодое но бессильное тело. Цижэнь убирает от лица влажные от лихорадочного пота волосы, зовёт в редкие моменты сознательности, но глаза на него глядят бесцветные и пустые. Цижэнь в бессилии сжимает зубы и ненавидит весь мир: Ванцзи ему единственное родное дитя. Цижэнь всё понимает, когда видит в гуще наводнившего комнату утреннего марева неясную бледную тень, низко склонённую над постелью. — Всё-таки вернулся, несчастное дитя. Тень молчит, лишь слегка подрагивая очертанием, и туманная дымка над постелью сгущается, будто в стремлении укутать пребывающего в мёртвом сне Ванцзи одеялом из водной пыли. — Помоги ему, если можешь. — Голос сбивается и слабнет, но ради Ванцзи он обязан просить о помощи. — Если нет — забери. Пусть он больше никогда не страдает. Цижэнь ненавидит себя за то, что смел всю жизнь лгать самому близкому, любимому в жизни существу, и низкими неправедными угрозами затыкает лекарям рты, чтобы никто на свете не смел разболтать, чьё имя шептал в бреду молодой Глава. Пусть будет так, как было предрешено задолго до их рождения.

***

      Ванцзи кажется, что комната по самый край наполнена стылой родниковой водой. Какой-то из источников разлился буйным весенним паводком, и воды поют, а его тело, внезапно облегчавшее и невесомое, горит в такт дыханию весны. В этой воде постепенно становится холоднее, и он медленно захлёбывается, теряя наконец измученные бессвязные остатки себя. А спустя вечность паводок медленно отходит, навсегда смывая и унося с собой остатки физических ощущений. Ему больше не больно, не жарко и не холодно. Сейчас только страшно, потому что он всё ещё слеп.       В своей кромешной тьме Ванцзи поднимается на ноги, упрямо пытаясь схватить руками равновесие, но они ловят воздух: вокруг ничего, на что можно опереться. Он делает неуверенный шаг и, кажется, чувствует под ногами мягкую и редкую весеннюю траву. Что произошло? Где он? Почему он здесь один? Лань Чжань бесцельно вертит головой, и несмело зовёт в чёрную пустоту: — Хуань? — Ванцзи! — Беспокойный, встревоженный голос звучит выразительно, но странно глухо, рассеянно, будто бы отовсюду сразу. — Где ты? Ванцзи вздрагивает и обречённо не понимает. Искать неживое создание с помощью потока духовной силы тщетно. Возможно, только если непрестанно говорить, они смогут друг друга найти. — Я тебя не вижу. Глухая бессветная тишина молчит в ответ пару мгновений, а затем так же как голос пару мгновений назад, из неоткуда и отовсюду он слышит заливистую чистую флейту. А когда слышит, наугад срывается с места, чтобы следовать за музыкой, которая единственный ему ориентир в глухом и тёмном беспросветии. Даже если он так никогда и не достигнет её вожделенного источника, одной лишь надежды и упрямого стремления достаточно, чтобы перебить и заполнить пугающую пустоту вокруг. Эти чувства гогят его вперёд, так что пока он может чувствовать, он, наверное, всё ещё жив.       Ванцзи бежит, позабыв обо всём на свете, кроме беспокойной, мерцающей блеклой далёкой звездой, но удивительно чистой волнующей музыки. Бежит, забыв осознать лёгкость собственного тела, что теперь будто бы ничего не весит, не успевая за подгоняющей вперёд тревогой подумать о том, что в своей глухой и чёрной слепоте он так и не запнулся ни на едином шаге — понимает лишь то, что ему не нужны более человеческие слова для понимания души её играющего.       Смятение и трепет вспыхивают в груди жаркой солнечной искрой когда ребра напряжённой ладони вскользь касается что-то внезапно мягкое и прохладное. Ванцзи вздрагивает от неожиданности, и скорая в тренировках твёрдая рука тут же выхватывает это нечто из обесцвеченной невесомости. Это нечто совсем слегка влажное на ощупь, гладкое и мягкое, как свежесотканный неотваренный шёлк. Крепко удерживая кончик ткани, он потирает её пальцами, и чувствует вдруг слабый отголосок свежего запаха первого зимнего ветра. — Сичэнь! Он сжимает мёртвой хваткой краешек этого гладкого и прохладного, дёргает на себя, и ткань натягивается с прочным мягким шорохом, будто на другом её конце что-то осязаемое, реальное и весомое. Ванцзи бросается к этому плотному и надёжному, подобно тому, как среди бескрайнего беспощадного моря могут надеятся лишь на якорную цепь одинокие беззащитные перед мощью стихии корабли. Обрывается в неизвестности мягкая ласковая флейта, где-то совсем рядом в темноте — шумный обеспокоенный выдох, а затем, пугающие острой внезапностью — резкие порывистые объятия, столь крепкие, что не сравнится с ними ни одна на свете сталь и камень. Ванцзи вдыхает полной грудью запах свежей заоблачной зимы, и в этих объятиях ему становится спокойно. Он отвечает на них, сжимая пальцы в замок поверх холодных одежд, прячет среди мягких волос лицо с доверчиво опущенными веками, как будто всё ещё может что-то видеть. Шевелиться не хочется, невозможно и не нужно, будто воздух вокруг вновь обернулся студёной водой, охладил их тела до полной и глухой бесчувственности, усыпил, как ростки цветов под снежным одеялом, да так и промёрз до основания, заключив их обоих в объятия каменного льда. Когда Ванцзи поднимает голову, лёд этот, мутный холодный и каменный, затянувший золото глаз белёсым маревом трескается вдруг на дробные осколки, что опадают из-под век каплями талой воды. Ванцзи видит перед собой бесконечные и плотные как сбитый хлопок молочные завихрения водной пыли. Заново вслушивается в тепло крепких объятий, и всё внезапно понимает. Ему ни капли не страшно, хотя, наверное, должно быть. Убежденность в этом испаряющимся ветром его покидает, стоит лишь встретиться с прохладными глазами цвета весенней бури. Стоит лишь увидеть бледную ласковую улыбку. Стоит лишь почувствовать надёжность чужих рук и услышать тихое ночным ветерком, благоговейным голосом — собственное имя, и Лань Ванцзи не страшно умирать.       Вокруг вьётся воронкой серебристая водная пыль, а под ногами — неожиданно — зеркальная гладь источника, где вместо каменного дна продолжается, стремясь в холодную бесконечность, белизна и серость туманного вихря. Его мягко но надёжно держат над этой бесконечностью, и он, в прошлом человек, чувствует себя пустым. Понимание времени, пространства, условностей, грани жизни и смерти — всё уплывает из разума не имеющим движения ламинарным потоком. С ним остаются только мягкие звуки да дарованные судьбой для вечного спокойствия осколки возможности понимания. — Я всё теперь понял, — водным рокотом шепчет — кричит среди ватной глухоты вторая половина его бестелесной души, — не неизвестность меня здесь держала. Ванцзи закрывает глаза, и с упоением сжимает руки поверх чужих. — Я ждал здесь эти годы, чтобы сегодня показать тебе путь. Нам суждено было уйти вместе. Мы оба можем теперь уйти. С кожей его лица ласково невесомо соприкасаются, как будто могут согреть друг друга два призрака, затерянные в облаках. Последний связный шёпот звучит прямо над ухом холодным перезвоном золотого песка. — А-Чжань, пойдём со мной. Ванцзи в ответ молчит, переполненный небесной пустотой, а затем их губы в общем неживом дыхании соприкасаются, объятия сцепляются намертво, и Ванцзи не зрением, но душою чувствует, как ломается на тысячи осколков водное зеркало, и они теряются где-то среди вихря его осколков, туманной нефритовой пыли, да плывущих граней скомканного пространства.

***

      Сизый дым погребального костра, смешиваясь с белёсыми обрывками туманного савана, уже к закату рассеялся среди тяжёлого воздуха, затерявшись где-то у границы блеклых небес.

***

      В ордене ГуСу Лань из поколения в поколение передавалась тёплая легенда о неведомых хранителях ледяного спокойствия. Говорили, будто некая сила, то ли заслуженная горькой войной, то ли молитвами десятков обездоленных веками держит над головами учителей, старейшин и послушников незримую пелену, что укрывает от любой беды. Та легенда гласила, будто их каменную землю сочли своим домом два влюблённых нечеловеческих стража. Через год после победы над огненным кланом, ранней холодной весной на обрыве скалы над лесом взялись неведомо откуда две тонкие молодые сосны с голубой как зимнее небо хвоей, словно на них круглый год лежал нетающий серебряный иней. Стволы двух сосен росли из одного корня и, будто в вечном объятии, обвивались вокруг друг друга. Говорили, будто жители и гости славного горного ордена находили в их уютной тени и хвойном аромате истинный душевный отдых, успокоение всех болей и бед, а запретно влюблённых, что приходили к их корням излить слезу о разбитом сердце, словно сами небеса навсегда сводили с тем, кто пленил их юную душу. Лесные древа дарили ордену защиту и покой долгие годы, пока не разразилась однажды над горными лесами грозовая чёрная буря да огонь белых зарниц не затрещал посвистом по кедровым веткам. Когда шторм утих, на скалистом обрыве среди опаленных ветвей ученики нашли лишь чёрные бесформенные пни, что рассыпались угольной пылью даже от случайно упавшей на них тёплой человеческой слезинки. Все в ордене тихо горевали по доброте и покою тихой сени их лесных охранников, но печаль эта была не долгой.       Говорили, после первого дождя по уходу следующей зимы один ветхий старейшина, чьи сизые глаза последние годы уже совсем не могли видеть, захотел омыться в источнике, на каменном берегу которого прошла его долгая жизнь. Говорили, будто тот почтенный нырнул под водную гладь, а по пробуждении следующим рассветом не смог сдержать совсем человеческий крик изумления, когда по слепым глазам ударил настоящий и видимый утренний свет. Говорили, будто кто-то отыскал, случайно заслышав журчание воды, впадающие в озеро два звонких ручейка, которых на этом месте никогда не видели прежде. Говорили, будто в источнике вскоре начали плескаться мелкие как бутоны весенних цветов серебристые рыбки и юркие чёрные саломандры. Говорили, будто источник теперь исцелял всех страждущих и душою, и телом. Достаточно лишь поклониться духам-заступникам, горячо и сердечно попросить об участии да окунуться в объятия кристальной горной воды, а медитирующим в пределах слышимости звона ручейков непременно откроется незыблемый небесный покой. Говорили, будто холодными сумрачными рассветами ученикам мерещился в журчании воды то ли чей-то ласковый смех, то ли отголоски пения и шёпота. Так и бежали хрустальные ручейки неведомо откуда, отражая в себе тысячи солнц, пока однажды не случилась изнуряющая даже их светлую силу пекучая летним пламенем засуха. Водные ниточки среди камней в один из дней запели звонче, а после медленно и навсегда затихли, оставив по себе лишь тонкие ложбинки, выточенные временем на вездесущем камне. Говорили, будто жители ордена после того даже не стали горевать. Никто не говорил ни слова, но каждый грелся солнечной верой в сердце: лишь стылая зима закончится — их небесные покровители к ним вернуться. Говорили, только лишь следующей весной уплыли за вершины гор тяжкие снежные тучи да отгремели новые грозы, в небе над горами внезапно вспыхнула вечно мерцающая голубая звезда, которую никто не видел прежде. А после ведающие небесами мудрецы наперебой восхищались, рассказывая о том, что это две огненные сферы на ночном полотне, что непрестанно, будто в парном танце, вращаются вокруг друг друга. Говорили, голубые звёзды на бессветном чёрном небе долгие сотни лет освещали и указывали путь каждому, кто возвращался домой из долгого пути, либо искал в стенах ордена помощи и приюта. Ученики, старейшины и множество поколений династии главы с незыблемой надеждой и благодарной улыбкой смотрели густыми тихими вечерами на первые звёзды, что вспыхивают для них в небе, и они, кажется, уже знали всё, что на сердце у каждого. Говорили, будто исток легенды о влюблённых небожителях давно утерян в глубине их славной истории. Но каждое поколение юных заклинателей засыпало на материнских руках под слова удивительной истории, что на всю жизнь дарила твёрдую как вековые скалы веру в покровительство и защиту. Веру в то, что их гордый орден, переживший горькие годы огня и крови, будет всегда существовать теперь в мире и вечной гармонии.       Голубые сосны, ручьи, звёзды — кто знает, в каком облике в следующий раз вернутся их божества-лекари ран души и тела? Никому из мудрецов это неведомо, но они вернутся. Они всегда сюда возвращаются. И пока есть над горами незримая пелена их сердечной заботы, не увидит больше эта славная земля ни слёз, ни огня, ни крови до скончания её уходящего в глубины времен долгого и светлого века.