Dance of two flames

Ступеньки едва слышно скрипели под её неторопливыми шагами. Сложив руки на груди, чтобы сдержать порыв вновь съездить по его физиономии, Хейли медленно спустилась по лестнице как раз к тому моменту, как Клаус вошёл в дом. Он остановился, заметив её, и усмехнулся. — У тебя такое лицо, будто кто-то умер, Хейли. Хейли едва сдержала рванувшуюся наружу вампирскую сущность. Поджав губы, она лишь издала едва слышное горловое рычание. Клаус усмехнулся ещё шире. — Не советую этого делать. Вчера вечером я вошёл в твоё положение и позволил немного выпустить пар, но больше не рассчитывай на это. Придержи себя в руках. — Не то что? — Хейли иронично искривила губы. — Бросишь меня в одну из своих темниц? Или сразу убьёшь? Впрочем, опыт в том, как разочаровывать близких, у тебя на редкость обширен — разочарование Хоуп в тебе станет лишь малой его толикой. Чёрные вены на мгновение промелькнули под стремительно темнеющими глазами, как сверху донёсся топот маленьких ножек, и Клаус тут же взял внутреннего зверя под контроль. Наградив Хейли последним, не обещающим ничего хорошего взглядом, он улыбнулся сияющей Хоуп, бежавшей к нему едва ли не на сверхскорости. — Папочка! — она прыгнула ему на шею, заставив покачнуться и тихо рассмеяться. — Здравствуй, принцесса. Растрепанные русые волосы пахли детским шампунем с каким-то сладким ягодным вкусом, и Клаус не сдержал облегчённого вздоха, чувствуя крепко обнимающие его за шею тоненькие ручки и слыша стук часто-часто бьющегося сердечка. — Я так сильно скучала по тебе, — уткнувшись носом ему в плечо, глухо пробурчала Хоуп. — И я по тебе, малышка. Больше, чем ты можешь себе представить. — Ты всех победил, да, пап? — Хоуп, все также держась за него обеими руками, словно боясь, что отец уйдёт, если отпустит, взволнованно посмотрела на него. — Мы теперь всегда будем вместе, нам с мамой больше не придётся уезжать на болота? Клаус ласково пригладил ее взлохмаченные волосы и веско произнёс: — Ты больше никогда не будешь вынуждена покинуть свой дом, принцесса. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Тебе нечего бояться. — Я не боюсь, — Хоуп оскорблённо сдвинула брови. — Я просто… скучала. — Знаю, малышка, — Клаус огромным усилием удержал себя на месте от того, чтобы прямо сейчас не наведаться к Неясытям. — Больше это не повторится. Обещаю. Хоуп улыбнулась, но вдруг, что-то вспомнив, нахмурилась. — Но, папочка, не надо делать совсем всё, чтобы защитить меня. — В каком смысле? — Я не хочу, чтобы из-за меня пострадал кто-то другой. — Малышка, прости, но я все ещё не понимаю, — сощурившись, сказал Клаус. — Ну, мы ведь всегда защищаем друг друга, нашу семью, верно? — Верно. — Но мы не должны делать это за счёт других, тех, кто не наша семья. Нельзя ставить себя выше других. Это неправильно. — Я… — он растерянно смотрел на очень уверенно, хотя и не очень понятно озвучившую ему свою позицию Хоуп. — Ты не согласен? — она нахмурилась и скрестила руки на груди, готовясь отстаивать своё мнение. — Но ведь это и правда неправильно. Нельзя отвечать злом на добро. Во всех мультиках, когда главный герой оказывается в опасности и его заставляют выбрать между тем, чтобы спастись самому, но предать своих друзей, или спасти друзей и погибнуть, никто никогда не предаёт друзей. Потому что на предательство способны только злодеи. И в итоге его друзья всегда его спасают и все заканчивается хорошо. И в жизни точно также, разве нет? Если предавать тех, кто нас любит, они отвернутся от нас и не придут на помощь. И тогда злодеи победят. Нельзя этого допустить. Я ведь права? Клаус обескураженно кивнул, решив для себя, что момент, о котором его предупреждала Фрея — когда Хоуп начнёт учить его жизни — наступил несколько раньше, чем он мог даже предполагать. — Ну вот, — Хоуп довольно улыбнулась. — Вот и получается, что, думая над тем, как защитить себя, мы должны учитывать интересы наших близких. Тех, кто хотя кровно с нами не связан, но кто любит нас и сражается за нас. — Малышка, я полностью с тобой согласен, — протянул Клаус и, смутно ощутив, что она говорит не своими фразами, мягко добавил: — А кто же тебя научил этому? — Тётя Бекка, — с гордостью оттого, что ей удалось его убедить, ответила Хоуп. В серых глазах мелькнул оттенок понимания, и он взглянул за её плечо на стоящую у подножия лестницы и напряжённо слушающую их разговор Ребекку. Их взгляды встретились, и Клаус ясно прочитал в глазах сестры готовность к любой его реакции. Вновь посмотрев на Хоуп, он пристально вгляделся в её серо-зелёные, идентичные его, глаза с огоньком озорства в глубине, посмотрел на аккуратный, прямой носик, пухлые щёчки, на которых появлялись ямочки каждый раз, когда она улыбалась, и смежил веки. Быть может, у неё были бы те же глаза. Или ямочки. Или тот же заразительный смех. Клаус даже тряхнул головой, чтобы отогнать эти вызвавшие внутри пустоту мысли. — Я полностью с тобой согласен, принцесса, — хрипло повторил он, вымученно улыбнувшись дочке. — Мы больше не обидим никого из дорогих нам людей, спасая самих себя. Мы будем защищать их также яростно, как и тех, кто связан с нами кровью. — Больше? — зацепилась Хоуп. — То есть мы кого-то обидели? — Не мы. Я, — Клаус вздохнул и поднялся, устав сидеть на корточках. Подхватив Хоуп на руки, он с тенью улыбки произнёс: — Не будем о грустном. Малышка, как ты смотришь на то, чтобы съездить со мной за сладостями? Я не очень в них разбираюсь и подумал, что ты… — Я только надену куртку, папочка! — воскликнула Хоуп, мгновенно спрыгнув у него с рук и побежав обратно в свою комнату. — Я помогу ей одеться, — Хейли, ни на кого больше так и не подняв глаз, поднялась вслед за девочкой. Проводив дочь тёплым взглядом, Клаус посмотрел на настороженно глядевшую на него сестру и мягко сказал: — Спасибо, что хотя бы ты из всех нас догадалась ей объяснить это. Ребекка тут же расслабилась и чуть усмехнулась, ответив: — Ну, до нас это доходило тысячу лет. Я подумала, что если мы хотим для неё лучшей жизни, чем прожили сами, надо прежде всего предостеречь её от наших ошибок. — Тысячу лет… но дошло так и не до всех. — Ты не дал ему шанса оправдаться, — тихо произнесла Ребекка. — Сколько раз ты уже жалел о том, что делал это с нами, но все равно продолжаешь чуть что хвататься за свои кинжалы. — Чуть что? — приподняв брови, переспросил Клаус и резко сказал: — Она не отнимала у него память, Ребекка. У него было пятьсот лет на то, чтобы оправдаться — по-твоему, это мало? — Нет, не мало, — вздохнула она. — Но вспомни себя в эти пятьсот лет. Думаешь, у него был хоть мизерный шанс рассказать тебе все и не угодить в гроб? И это при том, если бы ты поверил ему, ведь все эти пять веков ты совершенно не помнил Кэролайн — ни об одной из её жизней. — Это пустой разговор, — раздражённо ответил Клаус. — После того, как я вспомнил всё и до её пробуждения было достаточно времени, чтобы сказать правду. Но вместо этого, он молчал и ждал, пока я не узнаю все от неё в более чем жёсткой форме. — Ник, я не пытаюсь оправдать его, — мягко сказала Ребекка, сложив руки на груди. — То, что он сделал — ужасно и этому нет прощения. Но… ты ведь знаешь Элайджу. Вспомни, как он оберегал Хейли, когда она была беременна — едва ли не пылинки с неё сдувал. Мы все думали, что причина только в его симпатии к ней, но может тут было что-то ещё? — Вина? — Отчаяние. Клаус сощурился. — Подумай: Кэролайн знает нас едва ли не лучше нас самих, — Ребекка слабо усмехнулась. — Добавь к этому её способность к телепатии и жгучую жажду мести. Позволив ему жить пять столетий с этим грузом вины, лишив его возможности раскаяться перед тобой — своим братом, спасению души которого он посвятил всего себя, она и так заставила его страдать. И страдать сильно. — Ребекка, он… — Я знаю, что он сделал. Можешь не напоминать мне об этом. Как я и сказала: я не пытаюсь его оправдать. Просто… рано или поздно ему предстоит встретиться с ненавистью Кэролайн лицом к лицу. Где Кэролайн — там и вся её семья. Лили — жена Кола, нашего брата, который за свою жизнь видел от них куда больше хорошего, чем от нас. Думаю, не стоит говорить чью сторону он выберет. И при всём этом Элайджа пятьсот лет жил с ненавистью к самому себе, — она вздохнула, на мгновение прикрыв глаза. — Это слишком даже для него, Ник. Не добавляй к этому ещё свою ненависть. — Кэролайн ненавидит меня не за смерть нашей дочери, Ребекка, — после короткого молчания вдруг произнёс Клаус. — За то, что я продал её душу в качестве платы за эти самые кинжалы, — Ребекка в шоке распахнула глаза. Она знала о его договоре с Вуду, но не знала за что он заплатил эту ужасную цену… — Вчера Кэролайн сказала мне одну фразу. Что, если бы не Элайджа и Генри, у неё были бы годы на то, чтобы решить вопрос с моим договором. Годы, в течение которых наша дочь бы жила и росла. Так скажи мне, что я могу испытывать к брату, который своими действиями не только обрёк моего ребёнка на смерть, но и привёл мой договор в действие? — Ты не можешь свалить на него всё, — поджала губы Ребекка, чувствуя, как задрожали руки. — Договор с Вуду только твоя ответственность и ничья больше. — О, я это понимаю. Как бы мне не хотелось, я действительно не могу свалить всю вину на Элайджу, я не могу избавиться от снедающего меня отвращения к самому себе, и именно поэтому и ты, и Хейли должны быть счастливы тому, что он лежит в гробу с кинжалом в груди, а не… Он резко прервал самого себя, и несказанное «а не с белым дубом» повисло между ними в воздухе незримой тяжестью. Ребекка зло сощурилась, но спросить про наличие у него ещё одного кола из этого треклятого дерева не решилась. — Итак, — после непродолжительного молчания холодно начала она. — Подводя итог, вот что мы имеем: около сотни фанатиков-вампиров и ведьм под предводительством прислужника Пустой — сущности, жаждущей вернуться в наш мир и разрушить его; Верховная ведьма — ведьма, силе которой не может противостоять никто из нас, которая вот-вот начнёт окружать себя самыми могущественными ведьмами Нового Орлеана, а вполне возможно, что и созовёт с разных уголков планеты потомков своих учениц, и её братья — Первородные оборотни, которые по щелчку пальцев могут призвать к себе всю стаю Полумесяца, являющуюся первой линией обороны нашей семьи. И сама наша семья, внутри которой происходит раскол, которого мы не знали уже тысячу лет с момента смерти родителей. Не на великоватый ли кусок мы замахнулись в этот раз? — Ну, во-первых, выбор у нас не то что бы огромен, сестрёнка, — усмехнулся Клаус. — А во-вторых, враг моего врага — мой друг. Не нужно сгущать краски: ни тебя, ни Кола Кэролайн не тронет. А до того момента, как Генри постигнет полагающаяся ему долгая и мучительная смерть, она не станет распылять своё внимание на нас. — Ты надеешься, что так будет, или точно уверен? Клаус ответил не сразу, какое-то время прислушиваясь к весёлой болтовне Хоуп, доносившейся до его чуткого слуха со второго этажа. — И то, и другое. Ребекка сощурилась, ощутив отголосок так хорошо знакомой ей задумчивости в его голосе, и медленно произнесла: — У тебя уже есть план, не так ли? Ты собираешь вернуть её к тому времени, как Неясыти будут повержены. Клаус посмотрел на неё с намёком на удивление и вдруг жёстко усмехнулся. — Вернуть? Ребекка, ты уже виделась с Кэролайн после того, как она проснулась? — Нет. — Тогда понятно. Он замолчал, явно посчитав дальнейшее продолжение разговора бессмысленным, и Ребекка раздраженно вздохнула. Ну почему нельзя хоть раз нормально все объяснить? — Я готова, папочка! Переодетая в джинсы, тёплую кофту и ботинки Хоуп спрыгнула со ступенек и, сияя похлеще рождественской ёлки, поглядела на улыбнувшегося отца. — Чудесно. Похоже, количество необходимого на сборы времени у женщин нашей семьи передаётся по наследству, — он выразительно посмотрел на Ребекку. Та только фыркнула в ответ. — Ох, папочка, ну как же ты не понимаешь? — поистине трагично вздохнула Хоуп, покачав головой, отчего розовый бубон на ее шапке весело закачался из стороны в сторону. — Наряжаясь, женщина создаёт себе настроение. Её ни в коем случае нельзя торопить. А мужчина должен ждать её столько, сколько понадобится. Клаус изумлённо посмотрел на с достоинством задравшую кверху нос Хоуп, а та, как ни в чем не бывало, поправила заново заплетенные матерью косички и с крайне важным видом направилась к дверям. Переведя взгляд на сестру, он в немом вопросе поднял брови. Ребекка, посмеиваясь, беззлобно уколола его: — Понял? Пора бы уже знать такие истины, братец. Клаус потёр переносицу и, усмехнувшись, пробормотал: — И то верно. До вечера, Ребекка. — До вечера. — Да, Ребекка, — уже взяв дочь на руки, он вдруг обернулся. — А на чьей стороне будешь ты? Просто из любопытства. Первородная усмехнулась и изящно изогнула бровь. — Я — Швейцария, братец. Красивая, богатая страна, которую никто из вас не втянет в междоусобицы. Клаус дёрнул уголком губ и едва заметно кивнул, приняв такой ответ. Перехватив Хоуп поудобнее, он подошёл с ней к машине и, пристегнув в детском кресле на заднем сиденье, сел за руль. Наблюдая за ними из окна детской, Хейли задумчиво проследила за тем, как автомобиль неторопливо выруливает на автостраду, встраиваясь в поток машин, и резко задернула штору, как только он скрылся вдалеке. Риск того, что она может потерять свою стаю давил незримой тяжестью, сковывая в спазме горло и затрудняя дыхание, но одна мысль о том, чтобы навсегда потерять Элайджу, была подобна маленькой смерти. И она решительно собиралась не допустить даже вероятность того, что это станет реальностью. На какие бы жертвы ради этого не пришлось пойти. Она быть Швейцарией не собиралась.

***

Часы тикали чересчур громко. Если бы не прямой, направленный на него взгляд Лили, он бы немедля выбросил их в окно, но вместо этого продолжал неподвижно стоять на месте в нескольких шагах от жены. Он не видел её две недели — весь срок её плена у Неясытей, но не мог отделаться от ощущения, что она стала ещё прекраснее. Рыжие волосы приобрели более тёмный, огненный оттенок, будто в напоминание о единственной, пока что не подчинившейся ей стихии. Скулы чуть заострились, видимо, из-за нерегулярного питания, и взгляд Кола неуловимо потемнел от этой мысли. — Они… они не обижали тебя? Брови Лили взметнулись на середину лба, но она тут же опустила лицо и, усмехнувшись, потёрла лоб рукой. — Нет, Кол. Помимо того, что я была важным козырем, Артур не позволил бы им меня тронуть. — Кэролайн тоже была важным козырем, но это не помешало Авроре пытать её несколько дней. — Аврора безумна, — ровно ответила Лили, рассеяно глядя куда-то в сторону, будто думая совсем о другом. — Сейчас её и близко не подпускают к управлению Неясытями. Или пленникам. — Понятно. Могла бы позвонить и сказать, что ты в порядке, когда оказалась дома, — будничным тоном сказал Кол. — Я ещё не была дома. Видишь это? — она подняла левую руку, и его лицо чуть смягчилось при виде поблёскивающего золотого кольца на безымянном пальце. — Оно на месте. А значит, твой дом — все ещё мой дом. Я была сначала у Сириуса, а потом у Артура. И, честно говоря, совсем не была уверена, что вообще захочу с тобой говорить, поэтому и не позвонила. — Что заставило тебя передумать? — хрипловато спросил Кол, глядя на неё исподлобья. — Ты удивишься, — задумчиво произнесла Лили и вдруг усмехнулась. — Знаешь, я никогда не верила в то, что со мной произойдёт нечто подобное. Наверное, когда постоянно видишь вокруг смерть, боль, разрушение, то с отчаянием умирающего хватаешься за дорогих людей, за воспоминания, в попытке напомнить себе, что на свете есть что-то, за что стоит бороться. Что стоит любых страданий и даже смерти, — она подняла на него абсолютно осмысленный взгляд. Ни упрёка, ни обвинения, ни боли — она просто смотрела на него без всякого выражения. Кола хватило на десять секунд прежде, чем он малодушно опустил глаза, и в этот момент Лили ровным голосом продолжила: — Моя прошлая жизнь не была лёгкой. После войны между родословными оборотней вспыхивали эпидемия за эпидемией. Чума, оспа, холера, тиф, туберкулёз… Я думала это не кончится никогда. Я использовала свои силы настолько, насколько это было возможно, чтобы не вызывать слишком больших подозрений, но им не было конца. Люди приходили, приходили, приходили. Те, кого я не успевала исцелить, бывало, умирали прямо на моем пороге. И в такие моменты мне казалось, что все напрасно. Что мои усилия — капля в бесконечном океане смерти, волна которого неизбежно поглотит нас всех. — Она поглотит, — тихо сказал Кол. — Обязательно. Смерть неизбежна также, как и жизнь. Её можно бояться, с ней можно бороться, порой, ее можно обратить, но избежать её нельзя. Ни одно бессмертие не бывает абсолютным — это лишь отсрочка конца, только и всего. — Ты сейчас назвал дело всей моей жизни бесполезным? — приподняв брови, спросила Лили. — Я сейчас сказал, что дело всей твоей жизни — единственное, что может придать жизни, как таковой, смысл, — покачал головой Кол, мрачно усмехнувшись, но посмотрев абсолютно серьезно. — Мы все рождаемся, живём и умираем. Кто-то по несколько раз, но суть та же. И единственное, что придаёт этому процессу смысл, это борьба. — Со смертью? — сощурившись и расслабленно облокотившись о спинку дивана, спросила Лили. — Нет. С самим собой. Со своими страхами. Слабостями. Эгоизмом. Думаю, результатом этой борьбы становится отсутствие страха перед смертью. Перед неизвестностью. В нужный час ты встречаешь её, как… друга. Потому что прожил жизнь так, что не страшишься ни забвения, ни… ада. Ты готов идти дальше. Если, конечно, достиг достаточного уровня духовного развития. — Если честно, мне безумно странно слышать от тебя что-то подобное, — призналась Лили с появившимся в глазах оттенком оживлённости. — Ты ведь никогда не жил по этим законам. Законам, которые, оказывается, признаёшь. — Я вообще не признавал никаких законов, — передернул плечами Кол, раздраженно отведя взгляд в сторону. — А когда признавал, то не следовал им, потому что тогда ведь пришлось бы столкнуться лицом к лицу с тем фактом, что вся моя довольно долгая по человеческим меркам жизнь была пуста, никчёмна и бесполезна. — Как же ты тогда пришёл к таким выводам? Кол взглянул на неё со странной смесью горечи и нежности. — Много лет назад я спросил свою жену, которая является самым бескорыстным, храбрым и светлым человеком, что я когда-либо знал, не боится ли она умереть, однажды в прошлом уже пройдя через этот опыт. Это был ясный солнечный день. Ты читала мне вслух, лёжа на диване в гостиной нашего тихого, светлого и такого уютного дома, а я не мог перестать смотреть на то, как танцевали солнечные лучи в твои волосах; как ты морщила нос и прикусывала нижнюю губу, когда доходила до смущавших тебя действий главных героев, и твоих лёгких, скользящих по строчкам прикосновений к страницам книги. А ещё думать о том, что однажды мне придётся всего этого лишиться. Когда я задал тебе этот вопрос, ты только ласково улыбнулась мне и просто ответила «нет». А я боялся. И это натолкнуло меня на мысль о том, что быть может наш образ жизни влияет на наше сознание больше, чем мы сами себе это представляем. — Но ты спросил меня о моей смерти, — после непродолжительного молчания, с нотками растерянности произнесла Лили. — Спроси ты меня, боюсь ли я однажды потерять тебя навсегда и ответ был бы тем же, что и твой. — Я панически боюсь смерти, милая, — усмехнулся Кол, возведя взгляд к потолку. — Своей собственной. И регулярные закалывания руками моего дорогого брата не помогли в борьбе с этим страхом. Но единственная вещь на свете, которая пугает меня в разы больше, из-за которой все мое существо сворачивается в тугой узел от одной только мысли — это твоя смерть. Страх того, что однажды ты умрешь окончательно. Что я потеряю тебя навсегда. Это… — он закрыл глаза и содрогнулся, не найдя в себе ни сил, ни желания продолжить. — В те моменты, — тихо продолжила она. — В моменты, когда я думала, что все напрасно, я вспоминала тебя. Вспоминала, что где-то там в темном гробу без капли крови лежит человек, которого я люблю всем сердцем, преданный родным братом. Вспоминала свою семью, то время, когда мы ещё не были разделены, не обладали ни силой, ни властью. И приходило осознание того, что у этих людей, которые нескончаемым потоком приходят ко мне в поисках помощи, есть точно такие же семьи. Есть любимые люди. И они хотят вернуться к ним, хотят жить. И я продолжала. Продолжала исцелять, пока на это были силы. Потому что в глубине души хотела, чтобы если меня не будет рядом, кто-то точно также помог моей сестре. Или братьям. Или тебе. А в итоге, — она покачала головой, горько усмехнувшись. — Я посвящала всю себя другим, в то время как мои родные нуждались во мне, как никогда прежде. Ты нуждался. Кол вскинул на неё недоуменный взгляд, но Лили не смотрела на него, задумчиво проворачивая обручальное кольцо на пальце. — Ты спросил что заставило меня изменить мнение, — отстранённо продолжила она. — Один очень любопытный, хотя и неожиданный разговор, повергший меня в абсолютную растерянность. По большей части из-за того, что после него я не знала что чувствовать. — Теперь знаешь? — Пришла, чтобы понять это. — И с кем же ты говорила? — помолчав, ровно спросил он. — Это твой последний шанс ответить мне, Кол, — проигнорировав его вопрос, спокойно, просто констатируя факт, сказала Лили. Малахитовые глаза приобрели стальной блеск. — Кто, помимо тебя и Фрейдис, разумеется, знает полностью эту историю? Полностью, а не… самую пикантную её часть. Кол шумно вздохнул, на миг прикрыв глаза, и кратко ответил: — Кэролайн. И Кэтрин. Больше никто. — Кэтрин? Кэролайн рассказала ей? — спросила Лили, удивлённо распахнув глаза. — Нет. Фрейдис. — Ясно, — она устало вздохнула. — Больше никто? — Никто. Кэролайн была единственной, кому я все рассказал. Кэтрин была единственной, с кем поделилась Фрейдис. — Почему ты в этом уверен? — Это… не то, о чём хочется рассказывать. Для нас обоих. Лили внимательно смотрела на него несколько секунд и вдруг ответила: — Не совсем. Фрейдис говорила об этом с ещё одним человеком. Со мной. Кол побелел, как полотно, и в ту же секунду огоньки безумия в его глазах вспыхнули адским пламенем. — Она… Как она посмела… Я… — он задыхался, не в силах справиться с захлестнувшей его яростью, но Лили оставалась на удивление хладнокровной. — Прежде чем ты будешь угрожать ей, позволь напомнить тебе, что именно после этого разговора я решила увидеться с тобой. И обсудить возможность нашего совместного будущего. Смысл ее слов доходил до Кола около минуты. — Ты не возненавидела меня? — Нет, Кол. Все как раз наоборот. Я перестала тебя ненавидеть. — Я… — он растерянно усмехнулся, тряхнул головой и переспросил: — Что? Лили вздохнула, пропустила нижнюю губу между зубами и тихо произнесла: — Подойди. Кол медленно приблизился к ней, смотря на неё с такой настороженностью, будто опасаясь, что она либо кинется на него в попытке расцарапать глаза, либо впадёт в истерику. Но вот, последний разделявший их метр был пройден, и он опустился перед ней на колени, машинально потянулся, чтобы обнять её ноги, но остановился, не решившись коснуться её. Понимая, что пришло время вынесения ему приговора — прощение или пойти к Нику за белым дубом и воткнуть его себе в сердце — он все же взял её нервно сцепленные в замок ледяные руки в свои и прислонил к губам. — Прости меня. Лили ощутила навернувшиеся на глаза слезы и запрокинула голову, стараясь их сдержать. На мгновение прикрыв глаза, она вновь посмотрела на с закрытыми глазами прижимавшего сейчас её руки к щеке мужа и мягко высвободила их, чтобы ласково скользнуть ладонями по чуть отросшей щетине. Вскинутый полный смеси надежды и отчаяния взгляд Кола все же заставил слёзы покатиться из её глаз, и Лили внушительно произнесла: — Я больше никогда тебя не оставлю. И никому не позволю отнять тебя у меня. Любому, кто попытается это сделать, кем бы он ни был — я устрою ад на земле. Ты больше никогда не будешь один, Кол Майклсон, больше никогда не будешь лишён семьи и больше никогда не попадёшь в тот гроб. Я клянусь тебе. Кол смотрел на неё так, словно впервые видел. Постепенно неверие в его взгляде стало сменяться таким обожанием, что Лили, не сдержавшись, улыбнулась. И в этот момент он отчётливо ощутил, как жизнь стремительно наполняется красками. — Я люблю тебя, — выдохнул он, чувствуя, что ещё немного и его разорвёт изнутри. — Ты даже представить себе не можешь как сильно я люблю тебя. Я умру за тебя, Лили, ты знаешь это? Умру за тебя, и убью за тебя. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива и в безопасности. И я клянусь тебе, что больше никогда не предам тебя. Тебя, твоё доверие и твою любовь — потому что это самое дорогое, чем я когда-либо обладал и буду обладать. Я… — он задохнулся от обилия эмоций, и тут Лили, печально улыбавшаяся до этого сквозь слезы, наклонилась и поцеловала его. Кол, порядком обалдевший от счастья и проявленной к нему милости, ответил ей с небывалой горячностью, попутно обняв и прижав к себе с такой силой, что ей стало трудно дышать, но Лили только обвила руками его шею, испытывая ничуть не меньшие радость и горечь, вкус которых имел этот поцелуй. — Я люблю тебя, Кол Майклсон, — тихо шепнула она в секунду вдоха, и тут Кол отчётливо понял, что чувствуют люди, когда говорят, что вот-вот умрут от счастья.

***

Казалось, Хоуп приклеилась к прилавку навечно — именно с таким выражением лица она глядела на разнообразные торты, пирожные и конфеты по ту сторону прозрачного стекла. Наблюдая за ней с тёплой улыбкой, Клаус уже собрался сказать с понимающей усмешкой наблюдавшему за девочкой пекарю, чтобы он посчитал всё, на что она только укажет, но тут по помещению прошёлся особенно холодный сквозняк и он прервал себя на полуслове. Возвещавший о появлении нового посетителя колокольчик звонко зазвенел и, когда входная дверь захлопнулась, Клаус медленно обернулся к ней, мгновенно сделав шаг в сторону, закрывая Хоуп собой. С грацией хищной кошки и брезгливым презрением на лице одетая в облегающие джинсы и красную кожаную куртку Мари Лаво медленно приближалась к нему, прожигая своими ледяными карими глазами. — Ты выбрала плохое время и место, — резко сказал ей Клаус, но, ощутив в своей руке детскую ладошку, на мгновение опустил взгляд на настороженно выглядывающую из-за него Хоуп и тут же предостерегающе посмотрел на ведьму. Мари Лаво обратила на его слова не больше внимания, чем на все ещё покачивающийся над дверью колокольчик. Она неотрывно смотрела в глаза хмуро глядевшей на неё исподлобья Хоуп, которая, стоило ей остановиться в паре метров от гибрида, шагнула за спину отца, ощутив окружавшее Королеву Вуду нечто — холодное и неприятное — и лишь одним глазом продолжала наблюдать за ней. Мари Лаво усмехнулась и подняла взгляд на Клауса. — Есть разговор. — Не сейчас. Уйди. — Какая милая девочка, — ледяным голосом произнесла она, вновь скользнув взглядом к Хоуп. — Знаешь, одна наша общая знакомая не так давно проговорилась мне, что та, другая девочка, была очень похожа на неё. Только волосы были светлее. Клаус побелел так, что стал одного цвета с кружевными салфетками на столах. Чувствуя, как не успевшая окончательно притихнуть боль с новой силой сдавила рёбра, он с силой сжал челюсти, пытаясь вернуть себе контроль над дыханием. — Уйди, Мари Лаво, — тихо произнёс он, с вырывающимся вместе с рваными выдохами рычанием. Детская ладошка в его руке была единственным, что останавливало его от того, чтобы не вышвырнуть ведьму на улицу. — Уйди, пока я не убил тебя. — Тебе никогда не приходило в голову, почему её тогдашний муж не избавился от вашего ребёнка в самом начале её беременности? — ровно продолжила Мари Лаво, вряд ли сознавая что делают с ним ее слова. — Хоуп, милая, ты не хотела бы посмотреть, как мы печём пирожные? — быстро спросил девочку настороженно наблюдавший за разворачивающейся перед ним сценой молодой повар. — Иди, принцесса, — не отрывая взгляда от Мари Лаво, разрешил ей Клаус. — Папе надо решить несколько дел. Хоуп нерешительно перевела взгляд с отца на усмехнувшуюся и сложившую руки на груди ведьму и неуверенно вложила ручку в ладонь ободряюще улыбающегося ей пекаря, уже не первый год знавшего их семью и в частности саму Хоуп. — Ты не думал, почему этот ублюдок, — плавно шагнув к нему, продолжила Мари, когда Хоуп, напоследок обернувшись, скрылась на кухне вместе с кондитером, — ненавидящий вас обоих больше, чем кого-либо, не побрезговал на глазах у кучи оборотней взять в жены её, беременную от тебя — того, кого они всем скопом считали ошибкой природы и заодно боялись? Алая пелена перед глазами опустошила голову, оставив лишь ярость. Не сознавая что делает, Клаус на сверхскорости снёс ведьму, схватив за шею, и впечатал в стену. Отчётливо ощущая дрожь в своей сжимающей тёмную шею руке, Клаус практически вплотную приблизил своё лицо к её, сморщившемуся от боли, и тихим, полным смертельной угрозы голосом выдохнул: — Я же сказал: ты не вовремя. — Они следят за мной, — через силу вдруг выдавила Мари Лаво. Клаус чуть ослабил хватку. — С того самого дня, когда Давина вернула его к жизни. Ты должен передать Кэролайн, что она ошиблась, — ее глаза лихорадочно сверкнули, а полные губы искривились. — Передай ей, что времени куда меньше, чем мы думали. Ей не успеть, если она не найдёт решения. Она больше не может приходить ко мне, иначе они узнают о том, кого вы спрятали в моем подвале. Найдите ведьму с даром предвидения, следующее её пророчество будет о ней. — Ты собираешься исчезнуть, — догадался Клаус, отстранившись и все также холодно смотря на явно специально выводившую его из себя ведьму. — Без следа. Это последний раз, когда я помогаю вам в этой войне. Иначе меня ждёт смерть. — И почему же? — отстранённо отметив, что она не воспользовалась своими силами, чтобы защититься, спросил Клаус. — Почему он сразу не избавился от нашего с ней ребёнка? — Потому же, почему теперь ему нужна твоя дочь, — Мари опасливо посмотрела в его вновь загоревшиеся жёлтым глаза и потёрла пострадавшую шею. — Обе девочки выдающиеся, обладающие невероятной силой — как магической, так и физической, благодаря гену оборотня. Но что гораздо важнее — в детском возрасте сознание ещё не окрепло, оно поддаётся влиянию и переделу. — Для чего она им нужна, Мари Лаво? — прорычал Клаус, чувствуя опутавшие его внутри липкие щупальца страха. — Джастис Майклсон должна была стать сосудом, в который поместили бы сущность Пустой, — с нотками сожаления при виде в ужасе отшатнувшегося от неё гибрида ответила мулатка. — Теперь её место заняла Хоуп Майклсон. Они поместят в её тело Пустую, убив все остальное. Её сознание, её душу, её разум. — Нет, — Клаус тяжело дышал, чувствуя, как все плывёт перед глазами, и яростно прорычал: — Они не получат моего ребёнка. — На это очень много кто надеется, — неожиданно устало вздохнула Мари Лаво. — Кто-то даже вернулся из мертвых специально для того, чтобы предупредить вас. Клаус несколько секунд просто смотрел на неё, но вот закрыл глаза и мертвым голосом произнёс: — Нежана. — Духи редко действуют теми путями, которых мы от них ждём, — сухо сказала ведьма. — Откуда ты все это узнала? Раньше дар провидения у тебя замечен не был. — Это не важно, — хмуро качнула головой Мари. — Я предупредила вас, и теперь могу выйти из игры. Не ищите меня. Никто из вас. Когда придёт время, я сама найду кого будет нужно. Клаус молча наблюдал за тем, как она идёт к двери и в этот момент краем глаза заметил наблюдавшего за ними из-за угла здания молодого парня, который, стоило ему прямо посмотреть на него, тут же скрылся. Страх за жизни дочери взыграл с новой силой, и он быстро переместился на кухню заведения. — Папа! — тут же воскликнула Хоуп, стоило ему появиться, и мгновенно забыла про маленький кружок теста, которое её как раз учили правильно раскатывать. Крепко прижав её к себе, Клаус на мгновение прикрыл глаза и поцеловал её в русую макушку. Никто её не получит. Никто даже пальцем не посмеет тронуть. А если кто и осмелится, ад, куда он их отправит после всего того, что с ними сделает, покажется парком развлечений. Он позаботится об этом. — Папочка, кто была эта тётя? — Ты больше никогда её не увидишь, малышка, — размеренно ответил Клаус, посадив её себе на руки, и продумывая, каким образом можно усилить безопасность Бойни. — Она уже уехала. Очень далеко. И вернётся очень-очень не скоро. Хоуп явно почувствовала изменения его настроения, так что молча обвила его шею руками и положила голову на плечо. — Ленни, положи нам с собой всю выпечку, что у тебя есть, — обратился к вытиравшему руки пекарю Клаус. — Нам нужно ехать домой. — Конечно, мистер Майклсон, — уже привыкнув к в основном необычным заказам постоянного клиента, кивнул тот и начал приготовления. — Мы уже едем домой? — тем временем грустно спросила Хоуп. — Да, принцесса, — коротко поцеловав её в лобик, ответил Клаус. — Мы обязательно погуляем с тобой, но в другой раз, хорошо? Сейчас мне нужно срочно поговорить с твоей тётей Фреей. — Хорошо, — вздохнула Хоуп, впрочем повеселев при виде поистине огромного и продолжавшего расти пакета сладостей. Раздавшийся телефонный звонок невольно вывел его из мрачных размышлений и, увидев имя своего помощника на экране, Клаус все же принял звонок. — Я надеюсь это что-то действительно важное, требующее моего немедленного вмешательства, — отрывисто сказал он вместо приветствия. — Взрыв в одном из баров в квартале, — напряжённо отрапортовал Джон. — Взрывчатка с вербеной. Погибло с десяток наших вампиров и около двадцати людей. Клаус с такой силой сжал телефон, что тот заскрипел в кулаке. — Подсчитай точное количество потерь, — стальным голосом приказал он. — Найди выживших свидетелей, если таковые есть, и приведи ко мне. Через час в Бойне. Сбросив вызов не дожидаясь ответа, Клаус хмуро посмотрел куда-то в сторону, сжимая челюсти с такой силой, что ходили желваки. И тут внезапно он ощутил острое, до ноющей тоски жгучее желание увидеть Кэролайн. Просто увидеть её; перестать беспокоиться о том, что ей в очередной раз навредили из-за него, что она цела и в порядке, пусть и ненавидящая его. А пока, Хоуп не имела ни малейшего понятия, что только она, внимательно рассматривавшая сейчас его ожерелья, попутно изучая их наощупь своими маленькими пальчиками, останавливала его от того, чтобы открыто нарушить объявленное перемирие и ввергнуть город в кровь и войну.