Orbis

Уоллес написал, что, кажется, его жизнь разрушена. Точнее, без всяких "кажется" — он был более чем уверен. Я знал Уоллеса больше десяти лет, и еще никогда не видел его таким встревоженным. Разумеется, я почти сразу же предложил встречу в Месте — крохотном баре на первом этаже дома, в котором я тогда снимал квартиру. Было всего три часа дня, но Уоллес, как оказалось, уже и так там находился и очень надеялся, что у меня получится прийти прямо сейчас. Мне не оставалось ничего, кроме как натянуть на домашнюю одежду свитер, захватить телефон с сигаретами и спуститься в Место. Уоллес выглядел так, будто он видел смерть. Впрочем, даже не видел — будто смерть сама каким-то образом решила отыскать его раньше положенного и связалась с ним напрямую. Только тогда я понял, в чем дело. Он выбрал место у барной стойки в уголке, сидел приперевшись к стенке и пил виски со льдом. Я хорошо его знал и был уверен, что это уже не первый стакан. В баре кроме нас никого не было — если бы это было не Место, я бы вообще удивился, что в три часа дня он открыт. Бармен Седрик работал здесь с самого открытия, которое состоялось намного раньше, чем я заехал в эту квартиру пару лет назад, но всегда был очень учтив и уважал приватность. Сегодня он с заскучавшим видом протирал бокалы и, вероятно, думая о чем-то своем, рассеяно помахал мне рукой. Я подошел к Уоллесу и сел рядом. — Она? Уоллес многозначительно кивнул и отпил из стакана. Показалось, что слишком большой глоток, но я не осуждаю друзей, а наоборот поддерживаю, и поэтому попросил Седрика налить мне такой же. — Кевин, я больше так не могу. — Ты говоришь это каждый раз, Уоллес. — Ей я тоже говорю это каждый раз. — И что же случилось теперь? — Сесилли уехала на выходные к родителями. Как об этом узнала она, я не приложу ума. — Она заявилась в твой дом? — Она заявилась в наш дом. Мы оба отпили из своих бокалов. — Она посмела заявиться в наш с Сесилли дом. И я не посмел не впустить ее. — Уоллес… — Что? Я не видел ее больше двух лет, а последний раз о ней слышал прошлой зимой, когда Эндрю сказал, что видел ее в аэропорту. И вообще, я не мог не предложить ей зайти и как минимум согреться. — И как максимум поебаться. — Кевин! — Прости, — я вовремя вспомнил, что не осуждаю друзей, и потянулся за стаканом. Уоллес осушил свой и попросил Седрика повторить. – Рассказывай, что было. — Она выглядела просто сногсшибательно. Черные джинсы и водолазка, красная помада, очки на пол лица и гладко зачесанные волосы. На ногах тяжеленные ботинки, на ногтях облупленный красный лак. — Она же всегда так одевается, Уоллес. — Она и сногсшибательно всегда выглядит. Когда я открыл дверь, она не сказала ни слова, просто улыбнулась и вошла. Она как будто бы уже знала, что делать и куда идти. Пока она мыла руки, я все еще с минуту в оцепенении стоял и смотрел на улицу. Затем я вернулся в дом. Она уже была на кухне. — Курила? — Конечно. — Ты сказал ей, что Сесилли ненавидит дым? — О чем ты, я вообще не мог выдавить ни слова. Не то что укорить ее в чем-то. Мог только покорно повиноваться и внимать всему, что она говорит. — И что она говорила? — Она улыбнулась — на передних зубах были чуть заметные следы от помады — и сказала: “Привет, любовь моя”. — Ого! Она знает, что такое любовь? — Кевин! — Что? Я всего лишь удивлен, что она не только откуда-то знает о таких словах, но еще и использует их в своей речи. — Я клянусь: еще парочка твоих комментариев, и я не буду тебе больше рассказывать ничего. — Да-да, как скажешь, — я не осуждаю своих друзей, но Уоллес, конечно, порой отчаянный лжец. — Пойдем покурим. Мы вышли на улицу. Был конец ноября, и без пальто находиться не в помещении было не особо приятно, но находиться в помещении, где нельзя курить, было еще менее приятно. Изо рта шел пар, Уоллес поджал плечи и начал пританцовывать, чтобы не мерзнуть. Я закурил. — В общем, я конечно же охренел, Кевин. Просто стоял и не мог никак сообразить, что делать дальше. — Если бы ты позвонил мне, я бы сказал вызывать полицию и, пока они едут на вызов, рассказывать ей о том, как ты любишь Сесилли. — Ты же знаешь, что я ее не люблю. — Это херня, Уоллес. Ты любишь ее, и перестаешь любить только тогда, когда приходит она. — Но ее я люблю не только тогда, когда она приходит. — Это не любовь. — А что тогда? Я потушил сигарету и бросил в урну. На улице уже смеркалось — в конце осени дни очень короткие. Мы вернулись к своим местам у стойки. — Она принесла с собой сигареты. Сказала, что это какие-то особые тайские сигареты. — Она была в Тайланде? — Да, как раз улетала туда, когда ее видел Эндрю, и вернулась только вот что. — Ты ей сказал, что бросил? — Да. Она на это ухмыльнулась и спросила, не разлюбил ли я в таком случае и ее. Я попросил у Седрика еще виски, потому что вывозить эту боль становилось все сложнее с каждым словом Уоллеса. Я всегда очень близко переживал травмы своих друзей, а историю Уоллеса с ней — особенно. Хотя бы потому, что тринадцать лет назад их познакомил, в общем-то, почти что я. Она тогда встречалась с братом моего покойного мужа Эшли, и поэтому они с Уоллесом познакомились на вечеринке по случаю моего двадцать второго дня рождения. — Я ей не смог ничего ответить, поэтому она докурила, подошла ко мне и провела ладонью по моей щеке. — Не продолжай, Уоллес. Мне больно на тебя смотреть. — Мне больно существовать, Кевин. Мне больно существовать без нее, и поэтому я каждый раз впускаю ее, в надежде, что в этот раз она захочет со мной остаться. Я начал пьянеть, но старался не подавать виду. Я знал, что друг сейчас серьезен как никогда и не захмелеет, даже если в него влить все, что есть в Месте. — Но она никогда не останется, верно? — Я люблю ее. — Сесилли знает? — Конечно же нет. — Что она сказала, когда ушла? — Что осталась бы, если бы могла. — И ты ей веришь? — Абсолютно. Я усмехнулся. — Ты же знаешь, что ты в полной заднице, верно? Мой друг только помотал головой и покрутил в руке свеже наполненный стакан. — Прости, что я ничем не могу помочь. — Все в порядке, Кевин, ты хороший друг. — Мне очень нравится Сесилли, Уоллес. Мне бы не хотелось, чтобы ты делал ей больно. — Мне тоже. — Нет, серьезно. Пообещай мне, что не станешь ей делать больно намеренно. — Я никогда бы так не поступил. Я потрепал друга по плечу. — Пойдем? Уоллес кивнул и залпом выпил весь виски. Достал бумажник и положил сотню баксов на стойку. Седрик с учтивой благодарностью кивнул нам и продолжил протирать бокалы. Я подумал, что не имею ни малейшего понятия, откуда он их вообще берет в таком количестве. На улицу уже стемнело и дул сильный пронизывающий ветер. Я закурил и предложил Уоллесу зайти ко мне, но он отказался под предлогом того, что дома ждет Сесилли. Я знал, что он еще несколько часов будет бродить по улицам (не уверен, с алкоголем или без), страдать и, возможно, даже плакать, но не стал настаивать. Иногда страдание на холодной улице прочищает мозг и настраивает мысль на новый лад — я знал об этом не понаслышке, потому что Эшли умер ноябрьским утром семь лет назад. Мы распрощались, и, когда я уже заходил в дом, Уоллес окликнул меня: — Ты хороший друг, Кевин. Но я буду любить ее столько, сколько смогу. Я кивнул, потому что знал это, и не смог сдержать улыбку, потому что у Уоллеса на глазах блестели слезы. В своей бесконечной боли мой друг был очарователен.