Плач китов

Не было сил даже дышать. Вы же знали, что существует такое удушающее чувство безвыходности и одиночества? Лёгкие затягиваются колючими жгутами из стеблей роз, сжимают ткани и раздирают их до самых разветвлений бронхов. Шипы пробираются внутрь, прокалывают альвеолы, закупоривают кровеносные сосуды, отходящие от нашего сердца. И кровь больше не насыщает наш организм кислородом, ведь его уже нет, и глотать его сил больше не осталось. Мешает кровь, забившаяся в носу, что заменяет слизистую оболочку и волоски, мешают отёки и разбитые губы, которые сломались и больше не функционируют. Им трудно раскрыться, сложно вдохнуть молекулы кислорода, плавающие среди пыли и сигаретного смога. Представьте это ощущение неподъёмного груза, его тяжесть, когда, как бы вы не пытались, вы его не поднимите и только сломаете себе руки. Тяжко? Даже маленькое пёрышко способно надавить на ваши ладони, и их вы уже никогда не сможете поднять обратно к лицу — законы природы здесь бессильны, всё зависит лишь от вас, какой вес вы сможете удержать навесу. Этот мальчик никогда не задумывался сколько весит кит или комета, потому что он и так всегда знал — руки его слабее, чем тополиный пух и пыльца лилий. Для чего нужно стараться и становиться сильнее, раз ты никогда всё равно не сможешь скинуть с себя бетонную плиту, наложенную обществом на твою грудь, и напрасно надеяться, что отрастишь крылья и вспорхнёшь к небесам? Тебя подстрелят ещё у самой земли и придавят твою спину уже не бетоном, а целой горой. Эта сказка не о сильных героях, стремящихся победить всех и закончить свою судьбу хорошим концом, перед вашими глазами откроется несовершенный мир, внутренняя тоска и беспросветность в бесконечном туннеле, где застрял наш лирический герой. Тогда Акутагаве было пятнадцать, когда, кажется, он заметил мимолётный проблеск света далеко-далеко в глубинах этой сырой дренажной канаве. Его ноги были по колено в протухлой воде, голые стопы соскальзывали с покрытых прелью слизких труб, а вокруг было ужасное гнильное зловоние, словно где-то разлагался чей-то труп. Рюноске всегда помнил, что его окружала темнота и этот спёртый запах, и лишь тогда — двадцать второго июня около первого часа ночи, он, кажется, снова почувствовал какой-то другой запах. Сладкий. Что-то похожее на груши и печёные яблоки. Мгновенный и такой внедряющийся в память, что Акутагава ещё ни разу не забыл это новое, такое прекрасное чувство. Как, по-вашему, должна пахнуть надежда? Наверно чем-то свежим и ярким, как торт со сбитыми сливками и клубникой, а может всего лишь миской белоснежного риса? Рюноске раньше никогда не знал, как правильно должны пахнуть желания и повороты судьбы — ему было это не дано. Но в тот момент. В ту ночь. Что-то переменилось. Рюноске не знал который час, сколько он сидит на холодном полу под школьной лестницей и как он здесь оказался. Воспроизводить эти моменты в памяти равно лезвию на запястье — уже не больно, но так бесполезно. Зачем думать об людях, приспособленных к насилию над другими, психологическому прессингу, особому типу цинизма? Разве они достойны мыслей этого жизнью забытого отброса? Нет. Именно, что даже мысли о них причиняют боль и всё глубже закапывают его в помойную яму с остатками ничтожной справедливости. Давно нужно запомнить, что дорога на этой земле прокладывается рабами, а могут ходить по ней только многоуважаемые буржуа. Акутагава — раб, над ним нависают сильные и властные, его приоритет — подчинение. Сделать хоть одно движение — непосильная задача и душераздирающая мука, больше психологическая, чем физическая. Раны заживут, да, останутся шрамы напоминания, но ведь кожа и кости перестанут болеть? Но вот душу не берут бинты и перекись, и раны только сильнее гноятся и чернеют. У Рюноске разбиты колени — от падений, от грязной плитки в туалете, тонкие запястья растерзаны жёсткими прикосновениями и лишь красно-фиолетовые синяки сидят на бледной коже и смотрят в опухшие глаза и до сих пор кровоточащие губы. Под глазам синяк от пощёчины и «обучающего» кулака, на шее чужие пальцы, капли крови расцвели на белой рубашке и след от чей-то грязной подошвы. Это был не первый раз, когда его поставили на колени, вырывали волосы, окунали в обосцаный унитаз — это вроде как ежедневная церемония, хах. Но какое-то липкое чувство лишь внутри разрастается и утопает во всепоглощающей тьме, застилая пеленой слёз чёрные-чёрные глаза Рюноске. Поговаривают, что вы можете сорвать джекпот, если сможете что-то там разглядеть. Но пока что ещё никому не удавалось увидеть что-то ещё, кроме беззвёздной ночи и бездонной пропасти, длящейся до самой преисподней. Может когда-нибудь появится человек, который осмелится протянуть руку в ту ужасающую яму и вытянуть заплутавшего настоящего Акутагаву? Хоть кто-то?.. Кто-нибудь отважится ступить на самый край? Акутагава знает, что нет таковых, нет на этой планете тех, кто не труслив и не эгоистичен. Чешется кончик носа, но у Рюноске нет сил поднять свою руку и сдуть эту пылинку. Улетит сама. Не велика беда. Конечности онемели от долгого пребывания в одном положении, а лёгкая одежда не спасает от пронизывающего холода с окон и крыши. Его заперли на последнем этаже школы хулиганы, его постоянные мучители и проповедники, после того, как от всей души «насладились своей игрушкой». Да. Акутагаву называли именно так. Он не был отличником и любимцем учителей, не выделялся особыми талантами и всегда придерживался нейтральной позиции, пытаясь не привлекать чужое внимание. Но как правило, чем меньше ты блестишь, тем сильнее интересуешь тех, кто пытается затмить даже солнце. У Рюноске был сложный характер, тем более для понимания; чтобы не подпускать к себе других, он мог нагрубить и обратиться с такой враждебностью, что лишь наживаешь себе врагов. Так было в самом начале. Потому его подавили, раздавили и заставили подчиниться. Он был слабаком, среди всех этих сильных и свирепых зверей с чётко выявленным чсв и чувством превосходства. Здесь были победители, бравшие вверх силой, и такие проигравшие неудачники, как Акутагава, который вынужден теперь до самого конца нести на себе этот груз позора и рабства. Кто поможет, кто спасёт? — одноклассникам нет дела до междоусобиц, учителей волнует своё благополучие и авторитет — связывать себя с этой задачей равно потере работы, от родителей только слово да родительские права, стоявшие под вопросом. Нужно понимать, что мы в этой жизни — одни и никто не подаст нам стакана воды, пока мы сами до него не дотянемся. Не доверяй, учись, будь смелым. И возможно, лишь тогда ты справишься с давлением червей, называемых себя праведными и честными людьми. Послушайте эти слова, возможно, вам это поможет, а в большей вероятности — нет. Даже сильные спотыкаются и больше не встают из-за переломов ног и позвоночника. Акутагава знал, что его найдут где-то к утру, когда придёт уборщица открывать двери, и ему остаётся лишь переночевать прямо под лестницей, на продуваемом коридоре. Родители его искать не будут — сейчас наверняка снова пьют дома да веселятся, пока не взорвутся от жадности и своего алкоголизма. Есть сын дома, что его нет — какая разница? Зато не мешается. Хорошо, что родители редко его наказывали и не выставляли из дома — если бы судьба распорядилась так, Акутагава бы попросту не выжил: загрызли бы его уличные псы и доели канализационные крысы. Может так и лучше, может он освободится и обретёт долгожданный покой? Разве... Разве обычный ребёнок не имеет права на счастье, почему он должен страдать, почему его запястья должны гореть от лезвия и сердце разрываться от беспомощности?! Почему? Чёрт возьми, почему именно он?!! Слабые умирают. Сильные остаются жить. Хах, естественный отбор. Акутагава поднимает голову с колен, и в свете полнолуния на его бледных щеках блестят капли слёз. Их всего две, но сколько же в них боли и печали, вы можете представить это? Волосы больше не мягкие, а кожа не румяная — жизнь истощает даже на старте. От него паршиво пахнет: кровью и спермой, мусором и половой тряпкой, привыкните к этому, смиритесь. Он не спеша поднимает руку и расставляет в стороны свои тонкие и длинные пальцы, отбрасывая на своё лицо тень, образующуюся от серебряно-голубого цвета ночной луны. Блики всё пляшут по полу, касаются совсем нежно его голых щиколоток, ползут вверх к синим худым коленкам и скрываются под чёрными школьными шортами. Они только холодят, но как будто лечат его раны и убаюкивают, рассказывают какую-то историю и в сон начинает клонить невероятно. И лишь боль, да мысли о завтрашнем дне душат, перекрывают доступ к воздуху. Сегодняшняя луна какая-то особенная, более блестящая и волшебная, желает задушить его во сне, чтобы закончить страдания этого мальчика. Она жалеет, плачет и больше не может смотреть на маленькое скрюченное тело и бездушные глаза. Лучше поставить на нём крест и написать на надгробии что-то хорошее, может в следующей жизни он очнётся красивым цветком в ярком поле и в объятиях солнца. Но знаете, самый красивый цветок никогда не доживает до старости. Его, как правило, всегда срывают первым. В каждой истории по своему печальный конец, слёзы и неугасаемая боль. Акутагава думал, что никогда не докричится до звёзд, что они никогда его не слушают и отвергают его просьбы. «Позвольте хотя бы видеть счастливые сны»... Собираясь хотя бы чуть-чуть вздремнуть, Акутагава прислонился к такой же морозящей его спину стене и прикрыл глаза, продолжая видеть ту самую темноту, которая так долго его преследует. Тихо так, что за окнами слышно небо и переговоры созвездий, поющих колыбельную для всех брошенных и несчастных душ. Пусть уже его заберут костлявые когти смерти и утащат в другой мир, может там будет чуточку лучше. И вот кажется, будто смерть и правда услышала его мольбы. Тихо-тихо поворачивается ключ: раз, второй и дверь отворяется и также тихо закрывается. Рюноске без надобности открывать глаза, знает ведь — не за ним, и лучше опять слиться со стеной и молчать, как его научили здесь. Пройдут мимо, может даже не заметят, и слава богу. Ведь каждый, кто его видит обязательно здоровается чем-то острым и больным кулаком, вошедшим в регулярную привычку других. Здесь все понимают: Рюноске Акутагава — коврик для ног, об него принято вытирать ноги. Этот ночной гость не исключение, наверняка не удержится от хотя бы презрительного взгляда. — Эй, что ты здесь делаешь? Акутагава слышит голос над собой, чувствует, как лунный свет скрылся из-за появившейся фигуры и жалобно ускользнул с его лица. Пожалуйста, пройди мимо, оставь его хотя бы на капельку с тишиной и спокойным сердцем. Приходи завтра, издевайся сколько угодно и плюй в лицо, но, прошу, не сейчас. Сейчас краснеют его глаза и дрожат колени — он находится на краю своего душевного равновесия. Вот-вот расколются его всегда пустые глазницы и зальют его лицо кровавые слёзы. Он опустошён до самого дна, и пока что не восстановился. — Ты здесь тоже, чтобы посмотреть на пение китов? Сегодня ведь смена созвездий! Незнакомый голос кажется таким... другим. Акутагава вздрагивает от его весёлых ноток, жмётся в стену сильнее и несмело приоткрывает глаза. И понимает, как слепнет, как сильно режет глаза яркий свет, исходящий от парня перед ним. Он сияет ярче солнца и луны вместе взятых, и улыбается, боже, так нежно и счастливо, что Рюноске начинает думать, что спит. Щипает себя за ладонь, давит на недавний порез — боль чувствует, но не просыпается. Не фантом. Не иллюзия. И ему правда кто-то улыбнулся, кто-то обратился к нему без злых намерений и угроз. Сердце задрожало, и кажется, ухнуло вниз, когда ладонь незнакомца протянулась ему навстречу. — Я стащил ключ, — он слегка хихикает шёпотом и наклоняется ниже. — Пошли же, я так долго пробирался сюда, чтобы застать это зрелище на лучшем обзоре, и тебе следует посмотреть. Почему? Почему ты так говоришь? — хочет поинтересоваться Рюноске, и может лишь ошарашенно глазеть на его протянутую ладонь и считать на ней линии и завитушки узора кожи. Почему ты так добр, для чего ты это делаешь, объясни? Акутагава теряется, закусывает губу и молчит, отворачиваясь, чтобы скрыть своё исказившееся в непонимании лицо и испугавшиеся глаза. Когда угрожают — привыкаешь, но когда резко начинают оказывать помощь — жди беды и грязного подвоха, ведь люди те ещё подлецы. — Пошли-пошли, — юноша резко сам хватает его руку и дёргает на себя, заставляя его неловко встать на ноги. — Быстрее! Он крепче перехватил его запястье и сжал в своей горячей ладони, потянув его за собой по лестнице. Рюноске не успел одуматься, как оказался в захвате у этого ночного гостя, да в таком сильном, что ему бы попросту не хватило сил вырвать свою руку. Правда, кажется, он не рассчитал силы и надавил там, где были совсем свежие раны, что даже не начали затягиваться. — Ауч, больно... Рюноске сам удивился своего тихого и хриплого голоса, а ещё своей смелости произнести что-то вслух. Когда это было в последний раз, когда он мог говорить и ему тут же не затыкали рот? Это было давно, тогда его скелет был целым, а воля сильнее. А потом просто всё сломали и выбросили в мусорный бак. — Ой, прости. Парень сразу же разомкнул свою руку и выпустил тонкую руку Рюноске, смущённо почесав затылок и уже копаясь в кармане в поисках ключа. Акутагава не понимал его намерений и предпочитал оставаться начеку, наблюдая за каждым его движением и по привычке не препятствуя и подчиняясь. Может хочет убить, затаскивая его силком на крышу? Да и пусть, что с того. Акутагаве давно не интересны чужие мотивы: хотят они проткнуть его ножом или скинуть с крыши — какая разница, если его конец и так ближе, чем вы себе представляете. Хочет над ним поиздеваться — он не будет сопротивляться, только чтобы побыстрее, ведь ночь сегодня так коротка. — Я кстати Ацуши. Ацуши Накаджима, — светловолосый юноша приветливо улыбнулся и открыл двери на крышу, заставляя коленки Рюноске дрожать от ночного ветра. Холодно. Но с этой улыбкой будто и ветер таит и ночь теплеет — становится хорошо и Акутагава, не по своей воли, верит этим сверкающим глазам и кругленькому личику. Стоит ли называть своё имя? Стоит ли налаживать на него свой крест позора, или отпугнуть его окончательно? Рюноске не отводит от него глаз, следует по пятам от левой руки, думая, что это маяк в бушующем океане, а он мореплаватель на хлюпкой шлюпке. И вот он свет. Вот его спасение и конец забвения. Может именно так выглядит проблеск надежды, именно так открывается проход в трахею, а кровь смывается и больше не режет лёгкие? Акутагава понимает, что дышит, не хрипит и не сипит, а... вдыхает кислород с чужим одеколоном и груши с печёными яблоками, растворяющиеся в потоке ветра. Волосы попадают на лицо, липнут прядями к губам и путаются в ресницах, мешают разглядеть профиль молодого парня примерно его возраста. Они были примерно одинакового роста, может Рюноске чуть ниже из-за своей сгорбленности, у Ацуши белая чёлка поднималась из-за ветра, трепетала, его сияющие глаза отражали блеск звёзд и полной луны, а ещё освещённое лицо Акутагавы. Он смотрел в ответ и кротко улыбался, молчал, но скрыто оглядывал его побои, раны и понимал его страх. И как же тут не понять. Ацуши с самого начала не желал ему зла. От этого осознания у Рюноске голова идёт кругом, во рту пересыхает и, Господи, как же хочется по-настоящему заплакать и закричать во всё горло. Вы видите этот свет там далеко, его мерцание, словно от маленького светлячка? Это горит Накаджима и протягивает свои руки навстречу потерянному Акутагаве, заставляет подняться и открыть глаза. «Посмотри, — говорит, — на меня и на эти звёзды». Акутагава словно пробуждается. И больше не спит. — Смотри, скоро начнётся! Они подбежали к самому краю крыши, откуда помимо города, открывался вид на бескрайний ночной небосклон, где сияли миллиарды звёзд и огромный ореол луны, освещающий город даже без фонарей. Школа, где они учились, находилась на холме, поэтому вид здесь был и правда впечатляющий. Акутагава дёрнулся от сильного потока ветра и эффективно отступил в бок, становясь плечом к плечу прямо с Ацуши. Сухой кашель кромсает бронхи, но он быстро отступает, когда темноволосый делает глубокий вдох. Накаджима с полуулыбкой скосил на него взгляд, проскользил взглядом по синякам на шее, по запачканной кровью рубашке и разорванной на груди, и незаметно сжал кулаки. Это не его дело, он не тот, кто должен задавать вопросы, сам понимая, как будут болезненны для Рюноске ответы. Зачем давить туда, где больнее всего, если ты хотел бы помочь? Ацуши знал это, сжимая челюсти и кулаки. Накаджима снял с себя ветровку, оставаясь в одной футболке, и повернулся к темноглазому юноше, набрасывая её на его узкие плечи. Ему не жалко, ему от этого легче. Акутагава сжался, пытаясь казаться меньше, и недоверчиво посмотрел на этот жест, внутри сгорая от переполняющих чувств. Трепет. Радость. Светлая печаль. Такой спектр эмоций, а на языке лишь яд. — Мне это не нужно. Акутагава собрался скинуть с себя тёплую от чужого тела одежду и нахмурился, но чужие ладони прижали ветровку обратно, а глаза Ацуши жалостливо блеснули. — Оставь. Вдруг ты простудишься и посчитаешь меня виноватым, ведь это я притащил тебя сюда. Ацуши сразу же отступил, будто боялся сильнее нажать или переломать ему кости и спугнуть своим напором того, кто схож с брошенным котёнком — напугаешь и больше не вернёшь. Рюноске подходило это сравнение: его хотелось жалеть и ласкать, греть и защищать, и Накаджима так яро боится навредить ещё больше. «Главное не спугнуть, главное не спугнуть», — всё мелькает в его голове, когда он бросает на Акутагаву быстрый взгляд и замечает его покусанные губы и потуплённый взгляд. Не боится уже, но ещё нервничает, опасается. — Ты же специально здесь, чтобы застать это ежегодное явление? Я так спешил сюда, что чуть ли не попался охраннику, ха-ха, ключи я ещё удачно выкрал с утра. Как повезло! — Ацуши локтями опирелся об бетонную стену и положил на них голову, отделяющую небо и крышу. — Здесь шестой этаж, плюс расположение позволяет увидеть всё в самых подробностях. Повезло, что сегодня ясно, не то что в прошлом году. Мы толком так и ничего не увидели, только лишь китовое пение. Акутагава даже успел расслабиться, заслушавшись мягкотанного и весёлого голоса, подойдя к краю крыши ближе, заглядывая в сияющее небо. — Какой сегодня день? — Рюноске не отрывал своих глаз от ночного полотна, заглядывая в каждую звезду и мысленно чертя линии их созвездий. Понеслось две звезды гончих псов, а за ними устремился ворон. — Ты что ли не знаешь? Сегодня двадцать второго июня, день летнего солнцестояния и ночь, когда созвездия переходят из весенних в летние. Только в этом промежутки звёздами образуется иллюзия их перемещения. Учёные объясняют это явление по типу северного сияния — только здесь задействованы не заряженные солнечные частицы, а отражение звёздного света на поверхности нашей атмосферы. Тот звук, что мы называем пение китов — это их само перемещение, звук, который они издают доходит до нашей планеты. Звёздная пыль вступает взаимодействие с азотом и кислородом, но в основном с ультрафиолетом, что искажается и зеркально отображает, так называемое, «звёздное море». В результате мы видим... — Плавающих китов в нашей атмосфере, — под этим повествованием глаза Акутагавы расширились и он наконец вспомнил про сегодняшний день. Он же ждал этого дня, как ненормальный, а потом так глупо забыл. Ацуши расцвёл на глазах от еле заметной улыбки на губах Рюноске, и кивнул. — Верно. Так как звёзды плавно передвигаются, они двигаются каждый в своём темпе. Поэтому их перемещение неравномерно и довольно длительное, из-за этого мы видим в небе силуэты, но никто не может объяснить, почему именно морские киты превращаются в строи звёзд и передвигаются в другую часть неба, чтобы затем заново образовать созвездия. Акутагава знает всё это и любил строить свои предположения, глядя на млечные пути и пролетающие кометы. Оказывается Ацуши тоже увлекается астрономией и рассказывает об этом такими глазами, что Рюноске сам этого не осознавая загляделся на его освещённый звёздами профиль. Накаджима был бесспорно красив, и лунная крошка только делала его прекрасней. И только благодаря своему милосердному и добродушному сердцу Акутагава посмотрел на него так, как люди смотрят на своих героев. Ацуши теперь кто? Или так и остался обычным ночным незнакомцем, показавший, что такое свет во тьме? — Мне всегда нравилась китовая песнь, мне кажется, будто звёзды хотят нам что-то передать, — Ацуши вздрогнул, завидев, как дрогнуло небо и блестящая рябь поползла по поверхности атмосферы. — Смотри, киты сейчас поплывут! Акутагава коротко улыбнулся и натянул чужую ветровку повыше, чувствуя от неё исходящий запах одеколона Накаджимы и чего-то такого сладкого и уютного, что хотелось просто закрыть глаза и уснуть сказочным сном. Он соврёт, если скажет, что от неё пахнет тяжёлой жизнью и проблемами, тут чувствовалось только теплота, бескорыстность и любовь. Вот бы ему дотронуться до чего-то подобного, положить в карман и унести собой. Хоть бы на день или хотя бы на час — он никогда и ничего не просил, может в эту ночь что-то изменится? И вот запели киты. Звёзды дрожали, сияли то серебряным, то голубым, некоторые загорались даже сиреневым и красным, контуром вырисовывая звёздные картины этих земных млекопитающих. Казалось, что небо раскалывается и даже луна утопала в искрах, поглощённая сиянием звёзд. А звук, что они при этом издавали, был сродни китовому голосу, когда они по волнам качаются и плывут на другие берега. Что море, что звёзды — кто-то говорит, что когда-то они были одним целым, а после Бог разделил их. Небо ушло вместе со звёздами в высь, а в море осталось лишь их отражение. И у Акутагавы всегда было своё мнение на этот счёт, которое никто бы не стал слушать. Но... Ацуши ведь послушает его? — Я думаю, они что-то оплакивают, — Акутагава ведёт рукой по воздуху, будто гладит гигантские звёздные фигуры и утешает их, успокаивает. — И звёзды это всего лишь их слёзы. Ацуши слышит, как сильно бьётся его сердце, когда он начинает смотреть на этого человека. На нём его куртка, его тепло руки наверное ещё не остыло, а взгляд всё выжигает новые шрамы. Рюноске Акутагава ничем никогда не выделялся, редко кто слышал, как он говорит и только ходили ужасающие слухи про него и его грязную и жалкую жизнь. Ацуши просто хотел взглянуть. Издалека. Ненадолго. А потом чертовски увлёкся. Он видел его в библиотеке за стеллажами с книгами по астрофизике и астрономии, видел его в пустых кабинетах во время обеда — одного, но умиротворённого, видел, как тот возвращается домой хромая или с порванным рюкзаком. Он вечно его зашивал, но его рвали снова, пинали книжки и резали одежду. Всё повторялось. Ацуши стало его безумно жаль. Он хотел помочь, но так боялся, что тем самым навредит сильнее, что загубит и станет ещё хуже, чем есть на самом деле. Но сегодня стало последней каплей. Из-за одного человека он случайно узнал, что Рюноске Акутагава, с класс 1-D заперт на последнем этаже и будет вынужден сидеть там до самого утра. Ублюдки. Накаджима не мог оставить это так. Сорвался и, боже, надеюсь ничего не испортил. Акутагава ведь не сбежал, даже впервые за всё время улыбнулся, озаряя каким-то особенным светом сердце Ацуши. Значит ли это, что Рюноске не считает его врагом? — А почему ты так считаешь? Ацуши спросил это совсем беззаботно, любопытно склонив голову, но от его вопроса Акутагава только замолк и опустил голову, будто в чём-то провинился. Всё ещё думает об сильных и слабых, и подчиняется, ведь ему слово не давали. Это уже в его инстинктах и исправить это очень сложно. А у светловолосого сердце колотится под пение китов, молит, чтобы Рюноске посмотрел, заговорил, но не отводил взгляд. Ацуши хочет, чтобы ты на него смотрел, говорил всё, что душе угодно, можешь побить, наругать, что угодно. Только чтоб это был ты. Ты и твои чёрные-чёрные глаза, что всегда поглощали его целиком, без доступа к кислороду. Тонет в них вместе с пиратскими суднами, и маневрирует среди обломков и чужих скелетов. Делай с ним что хочешь. — Эй, — Ацуши слегка наклонился, чтобы посмотреть ему в глаза и с улыбкой протянул блокнот. — Это кажется твоё, я подобрал его, когда ты забыл в библиотеке. — Акутагава резко поднимает на него глаза и ищет в глазах напротив снова что-то, какого-то подвоха. — У тебя очень красивый почерк. Акутагава протянул руки и панически попытался вытянуть свою вещь из чужих, но Ацуши пока что не собирался отдавать. — Сначала расскажи свои мысли, потом отдам. Мне правда интересно, что ты думаешь по этому поводу. Рюноске сглотнул и нахмурился, слегка с раздражением смотря на Ацуши и его счастливую ухмылку, особенно, когда он попытался снова отобрать блокнот снова. Он потерял его ещё в прошлом месяце, и сколько же он находился в руках этого человека и, в первую очередь, для чего? Сердце отдавало серенадой в голову и Рюноске с возникшими силами кинулся на Ацуши, ведь в этом блокноте были записаны самые его сокровенные секреты, и раз он знает его почерк тот наверняка уже всё прочитал. Поэтому ему оставалось только быстро хватать его и убегать как можно скорее, чтобы Ацуши не вздумал кому-то показывать их и тем более прямо сейчас обсуждать это с ним. Но звёзды волшебной музыкой дребезжали вокруг них, пели и танцевали. Акутагава не мог этого предсказать, когда запутался в собственных ногах, крепко сжимая блокнот в руках Накаджимы, и повалился прямо на него, случайно сталкиваясь с ним носами. Ацуши успел его поддержать за спину, сам опираясь об край крыши и сжимая хрупкого юношу в своих объятиях. От такой внезапной близости, Ацуши покраснел от ушей до пят и разжал руку с блокнотом, который так и выпал на землю, ведь Рюноске просто застыл в оцепенении, вспоминая, как случайно задел губами чужие. Жар прилил к лицу, а глаза судорожно заметались по глупому и растерянному лицу Накаджимы. Его руки потели, когда он сжал в них футболку светлоглазого, а жаркое дыхание опалило его лицо, вызывая дрожь во всём теле. Руки Ацуши были большими, они полностью обняли его, так тесно, что между ними не протиснется и блеска света. Сердца, будто сплелись красными нитями, а судьба сказала что-то такое тихое, что ветер заглушил её слова. — Прости, — Ацуши опустил голову и поспешил поднять блокнот, вручив его прямо в руки Рюноске. — Я не должен был так давить. Если ты не хочешь, не говори. Акутагава всё краснел, перематывая этот момент в своей голове и совсем не понимал, почему извиняется не он, а Ацуши. Боже, как это было стыдно. Но знаете, что ещё было удивительным для Рюноске? Нежность. Та мягкость, с которой Ацуши приобнял его, поднял и отдал блокнот, поглядел своими виноватыми глазами, извинился. Может и правда нужно спрятать клыки и поддаться навстречу? — Можешь сначала ответить на мой вопрос? — Акутагава выдохнул и смело поглядел на Ацуши, получая в ответ широкую улыбку. — Я отвечу на любой вопрос! Ацуши не веря своим ушам весь вспыхнул и затрепетал, как проснувшийся цветок по утро, и как будто что-то вспомнив, достал из кармана брюк небольшой упакованный пластырь. — Почему ты это делаешь? Потребовалось много усилий, чтобы сказать это, и Рюноске, зажмурив глаза, готовился к худшему. Но если он получит ответ, как же запоёт его душа — горько или радостно? Внутри только рёбра скребутся и мешают сердцу расти. С минуты была тишина и только слышались какие-то копошения, да пой трёх китообразных образов в небе, что плыли к левому горизонту. Акутагава только слегка приподнял свои густые ресницы и тут же почувствовал, как к его щеке прикасается его тёплая рука и бережно наклеивает пластырь на рану под глазом. От него тепло расползается от щёк по всему телу, в горле пересыхает, когда ладонь Ацуши с такой нежностью слегка поглаживает и плавно зарывается в его волосы. Мягкие на самом деле. Рассыпчатые и такие приятные на ощупь, как и представлял себе Накаджима. Акутагава распахивает глаза, смотрит и понимает, что сердце останавливается между лёгкими и голыми рёбрами. Ацуши, блядь, смотрит от самого сердца, где цветут цветы и бабочки щекочут своими усиками бутоны. В его глазах весь мир и его собственное отражение, будто напечатанное и нарисованное уже по тысячному разу. И даже звёзды не так сияют в них, как он сам. — Ты мне нравишься. Ацуши улыбается. Рюноске думает, как же красива его улыбка. Он говорит правду, он ему верит — читает это всё в его зрачках. — Все мы привыкли думать о хорошем, вот и вывели этот стереотип об пении китов и весёлом зрелище. Как по мне они грустят и льют слёзы. А знаешь почему? — Акутагава отходит от Ацуши, разворачивает к небу лицо. — Океаны — их слёзы, силуэты китов — собственно и есть их души, что тоскуют по морским волнам и бурным течениям. Ты же знаешь, куда они перетягивают созвездия? — На юг, — смело отвечает Ацуши и может лишь рисовать глазами тонкий силуэт. — На юге море, — его поступь неторопливая, под уходящий вой китов и тяжёлое дыхание Ацуши. — Они отразятся в его водах и снова вспомнят, как им было хорошо раньше плавать между скалами и льдинами, вокруг кораблей и берегов. Я думаю, так выглядит перерождение. — Перерождение? — Ацуши стоял на месте, смотря на удаляющую фигуру Акутагавы. — Пройдя страдания и боль, мы можем обрести что-то, что изменит нас в будущем. Ацуши улыбнулся. Акутагава ушёл вместе с его ветровкой, вцепившись в её края мёртвой хваткой, и с его пластырем на лице, что и жжётся, и лечит. Акутагава его признал. А Ацуши ещё обязательно его найдёт.

The End.