Фарс.

Слэш
NC-17
Завершён
43
автор
Размер:
7 страниц, 1 часть
Описание:
Я схожу с ума, мне кажется. Федь, я же все так же красив, как полгода назад?
Примечания автора:
Когда я только написала этот фанфик, я не думала, что он так глубоко засядет у меня в сердце. Но сердце потребовало еще. Еще. Больше страданий Николая. Больше боли. Поэтому держите: тут даже больше про психологию самого Гоголя и его попытки разобраться в себе самом, как в личности, чем про романтические отношения с конкретными персонажами. Хотя Сигма и Федор служат очень хорошими "качелями" в жизни блондина.
-третий https://ficbook.net/readfic/10614985
-первый https://ficbook.net/readfic/10141354
-четвертый https://ficbook.net/readfic/10667163/27446122
-второй https://ficbook.net/readfic/10238995
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
43 Нравится 4 Отзывы 9 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
       — Мне страшно, Федь...Ууу... — парень угрожающе замычал и показал пальцами "козу", явно собираясь вывести из себя напарника. Но тот даже не взглянул в чужую сторону, оставаясь таким же бесстрастным и спокойным. — Федь, я ведь с ума схожу...А знаешь почему? Это все ты, забияка.        Рядом с чужим горлом оказалось тонкое острое лезвие, больше напоминая именно птичье перо, чем грубый столовый прибор. Парень восхищенно ахнул и, также игнорируя чужие действия, захлопал в ладоши.        — Достучался! Достучался! — с натянутой улыбкой отнюдь не счастья, а подтвержденной в больнице психопатии, белокурый парень переместился к двери и весело запрыгал, наконец оказываясь вне поля поражения. — Какой я умный...черт...        Веселье также резко закончилось, как и началось. Парень все с той же маниакальной улыбкой щелкнул пальцем и оказался нанизаным на оружие прямо в живот. Достоевский, явно не ожидая такого подвоха со стороны напарника, поспешил быстрее вытащить нож из чужой мягкой плоти. Но живот немедленно сократился и по чужим брюкам потекла тонкая струя крови, пачкая ткань и капая на пол. Коля чуть склонил голову на бок и вдруг исчез, даже не попрощавшись.        — Коль, ты все-таки сходишь с ума, — тяжело выдохнул шатен и вновь повернулся к незаконченному коду на компьютере. С легкой улыбкой на лице он ощутил чужие объятия и легкое трение щекой о щеку, словно блондин вдруг вернулся.        — Милый-милый, что мне еще надо кроме этих слов... — раздался чужой высокий голос и тепло сбоку снова пропало. Не было чужих чуть подрагивающий рук, все еще волнующие парня объятия исчезли вместе с его напарником. И еще почему-то тоска. Она появляется. — Я понимаю, что веду себя как псих, но ты же любишь меня таким? Лю-ю-юбишь, тебе нравятся психопаты, вот и терпишь. Зануда. Иногда кажется... — чужая речь снова прервалась, но через пару секунд продолжилась, уже из самого дальнего угла комнаты. — ...изменяешь?        — Коль, перестань использовать способность, прошу, — осторожно посоветовал Достоевский, так и не прерываясь от замысловатого двоичного кода. — Я не смогу с тобой разговаривать, если ты будешь бегать туда-сюда.        — Фу ты какой... — рваный выдох в губы, белокурые растрепаниые волосы спадают с чужих плеч. У него на коленях выгибается Коля, вцепляясь красными перчатками в чужое лицо и почти что целуя. — Вот что ты сейчас потерял, дурачина.        Перед глазами снова код, никаких чуть влажных губ и рваного дыхания, только бегающие полоски на экране. Ляжки приятно ныли от недавней тяжести, но белокурое чудо уже мирно развалилось на диванчике, листая журнал.        — Ты иногда меня пугаешь, лучше перестань, пока у меня в голове не появились плохие мысли.        Комната была пуста. Парень всегда так — только начинался нудный диалог и он тут же предпочитал оказаться в другом помещении. И как у него еще остались силы постоянно использовать свою способность?        — Я хочу разложить тебя прямо на этом столе, милы...        — А я тебя, любовь моя... — поцелуй все-таки состоялся, но насладиться им вдоволь не дали, так как парень переместился. Федор тяжело вздохнул, все еще ожидая логического продолжения, но парень не появлялся. Тогда он медленно обвел взглядом комнату, но его взгляд снова ни за что не зацепился. И куда делось его сумасшедшее чудо? Может снова попробовать тот фокус с "разложить"...        Работа. Она была пока важнее всяких там Коль или кто там еще вокруг него вертится. Если парень не приходит, значит у него появились дела поважнее, чем просто нервирование Достоевского. А этому надо как минимум радоваться, потому что наконец его никто не будет трогать. И в нос не будет забиваться чужая косичка, и чужие вечно блестящие глаза не будут маячить двумя фонарями перед лицом. Тихий смех. Он рвется и начинает доносится ото всюду.        — Дос-кун, знал, что я так умею? Не зна-а-ал... — чужие слова за спиной были вроде четко слышны, но одновременно доносились ото всюду, словно их хозяин находился на каждом квадратном сантиметре этой комнаты.        — Еще быстрее перемещаться можешь? — равнодушно перебил его Федор и, наконец допечатав последние строчки кода, отправил их на системную проверку.        — Могу! — заливистый смех и парень начинает слишком явно мерцать, одновременно находясь чуть ли не в четырех местах. По крайней мере видимых Достоевскому. — Только иногда происходят такие прелести...        Чужая голова торчит из пола и весело лыбиться, а в комнате под ним послышались истошные крики. Но вот белокурое чудо снова стоит к нему вплотную и так наивно жмется всем телом, что невольно хочется обнять в ответ.        — Коль...не исчезай пожалуйста...        Мягкий приятный смех, не как несколько минут назад, и доверчивый взгляд двух разных глаз: золотого и кроваво-красного. Они мягко светятся в слабом сумраке комнаты, но свет включать не хочется.        — Знаешь сколько человек меня уже трахало? — лицо Гоголя необъяснимо погрустнело и он сполз на пол, к чужим ногам, обхватывая их и начиная тереться щекой.        — Сколько? — Говоря честно, Федору было по большому счету все равно, сколько человек было в парне до него, но судя по чужому так резко сменившемуся настроению, тема была действительно болезненной.        — Пойдем на диванчик, Дос-кун... — тяжелый вздох и брюнет кивает, позволяя чужому телу обвить его и опрокинуть на мягкие кожаные подушки.        — Ну что такое, что случилось? — Николай как-то слишком резво прошелся языком по чужому кадыку, чуть прикусывая его своими маленькими клычками.        — А если я сойду из-за этого с ума и ты меня разлюбишь? — рот парня странно свело судорогой и вышло какое-то жуткое подобие милой человеческой улыбки. Но Федор смотрел в глаза и только в глаза, предпочитая не обращать внимания на такие мелочи.        Мелочи. Его парню давно пора к психиатру, как и ему самому.        — Со мной — не сойдешь. Я тебя так зацелую...        — Я вроде все понимаю, но эта мерзость мне нравится,       Достоевский фыркает. Коля опять уходит от темы, не замечая никакой инициативы от напарника.        — Сколько человек одновременно было в тебе? — белокурое чудо совсем по детски смеется и с наслаждением утыкается в чужое плечо.        — Может быть трое. Может меньше, может больше, я не считал. — странное и непривычное молчание, а парень между прочим еще лежит под ним, только подозрительно тихо, будто даже затаив дыхание. — Любишь еще?        — Уже чуть меньше, — тихо поскрипывает Федор и слабо качает головой. — И почему ты решил поднять эту тему прямо сейчас?        — Ты...пассией...сильно... — чужая фигура снова начала мерцать под брюнетом и иногда не все слова проговаривались. — Хочу сверху...дура-а-ак...        — Коль, успокойся. Ты когда нервничаешь, пропадать сильнее начинаешь.        — ...больно...страшно...ты изменяешь... — на чужом пропадающем лице вдруг начало появляться выражение крайней скорби. Даже золотой глаз потух, словно перестал существовать.        — Да с кем я тебе изменяю, золотце, — томно прошептал брюнет, но тут же свалился на чуть примятую черную кожу дивана. Коля видимо больше не собирался возвращаться. По крайней мере под Федора.        — Я дома, Коль, — брюнет сделал шаг в их в парнем квартиру и закрыл дверь на ключ. Белоснежная шапка полетела на одинокую вешалку, пальто на пол, а ботинки куда-то под тумбочку. Тишина, будто никого нет дома, но Федя точно знает, что белокурое чудо сейчас где-нибудь прячется, чтобы как обычно напугать своего соседа.        Но вдруг из ванной послышалось странное "ых-хых-гых-ых", похожее на обычный смех Гоголя, только вот над чем он опять хохотал? Достоевский слишком устал сегодня, чтобы идти и проверять адекватность напарника, которая уже давно полетела в тар-тарары, поэтому он довольно быстро оказался на кровати с закрытыми глазами и сопящим ровным дыханием.        Федя не ревновал, он просто не любил привязываться, а чувство ревности как такого не знал, и не понимал, когда блондин начинал трепать ему нервы. Да, он не скрывает, что дает множество поводов для такого поведения, но он сразу сказал Коле, что не собирается зацикливаться только на одном постоянном партнере. Тот даже не задумываясь над чужими словами весело засмеялся, а потом пропал. С чужим характером это можно было расценивать как согласие подчиниться его словам, но Федя знал, насколько своеволен его партнер и следующая одинокая неделя после признания до сих пор отдавалась горькой пустотой в его сердце. Насколько может быть горькой пустота без человека, к которому ты не привязываешься. Тебе просто плевать. А Федя различал эти чувства, только вот не признавал различий, твердо веря, что от Коли ему ничего не надо.        Он делает это просто из жалости. Подарить любовь несчастному психопату, который на тебе помешался. Жестоко, но осознает это только блондин, лежа в ванной с кучей пены и слушая какую-то музыку в наушниках. Его партнер давно спит после тяжелого рабочего дня, а вот ему совсем не спиться после скромного признания на диванчике в чужом кабинете. Почему это его так волнует? Не правильно как-то, не соответствует что ли его маске чокнутого придурка. А может он не такой и все это является тяжелой психологической травмой? Коля знает, что почувствовал бы обычный человек при таком групповом растлении, может поэтому и тщательно закапывает в себе все живое и адекватное. Потому что иначе он пойдет и спрыгнет с крыши этого дома, не задумываясь.       Спрыгнет. Он сделает это просто ради забавы. Прямо сейчас.       В ушах играет уже не музыка, а аудио книга о мышонке и его няне. Парень вылезает из ванной и босиком, еще с белоснежной пеной на некоторых местах, хлюпает ногами по кафелю, оставляя после себя мыльные разводы.        — Больной, больной...что ты заладил? Я теряю себя, Федь, теряю, и боюсь что больше не люблю тебя.        Белоснежная рубашка тут же сереет, прилипая к мокрому телу, и образовывает замысловатые складки, брюки напротив довольно хорошо скользят по стройным ногам. Становилось прохладно в мокрой одежде, но Коля уже поднимался по лестнице на последний этаж, хмуро бормоча себе что-то под нос. Давно он не видел себя в таком дурном расположении духа, видимо это все неприятные воспоминания туманят разум. Сейчас он уже даже жалел, что признался в ТАКОГО рода сексуальной опытности, а реакция его партнера немного, но разочаровала. Насколько же надо быть равнодушным или...уставшим? Гоголь не верил в характер, он верил в самовнушение и самочувствие, и поэтому все даже самые дурные стороны людей списывал на просто неправильное мироощущение. А люди с неправильным мироощущением должны умирать, потому что негативные эмоции погубят этот мир.        Его дико трясет от холода, мокрые волосы развеваются на ветру, как невысохшая мочалка, а по спине пробегают мурашки. Шаг вперед, полет, плащ развевается, глаза широко распахнуты, он видит приближающийся асфальт и рядом стоящего дворника. Момент, он снова стоит на крыше и крепко обнимает себя за плечи. Внизу кричит тот самый дворник, от ужаса бросая свою метлу и бегом направляясь вон от этого дома. Несколько человек высовываются из своих окон чтобы посмотреть на промелькнувшего суицидника, но к их разочарованию, внизу никто так и не размозжил себе голову.        — Коль! — это кричат из их квартиры и белокурое чудо видит высунувшуюся брюнетистую макушку. Затем чужое лицо, которое подозрительно коситься на крышу, и тут же он делает шаг назад. Смех разливается вокруг, а вскоре на лестничной клетке послышались гулкие шаги.        — Федь, а Федь. Я все такой же красивый, как полгода назад? Мне кажется мое лицо уже не такое прекрасное, как раньше...        Не смотря на то, что его заметно выше, Достоевский крепко держит парня за ворот мокрой рубахи и дает хлесткую пощечину.        — У тебя гнилой мозг, ты не думаешь о других и просто эгоист.        Снова этот тихий смех и горячий поцелуй в ледяные ключицы. Гоголь дрожит, но сбежать, как обычно, не пытается. Лишь улыбается солнечно, светло, словно в нем опять проснулось то детское и невинное, что он таит в себе.        Он красив и он это знает. Алые, почти что всегда кровоточащие, но все еще улыбающиеся губы, один невидящий красный глаз, распущенная серебряная коса и густые белоснежные ресницы. Длинные пальцы покрыты вызывающей кожей, а вся его тонкая фигурка упакована в многослойный костюм клоуна, который так и хотелось сдернуть вместе с чужим лицемерием и натянутой улыбкой.        — Я все еще красивый? — сейчас будто расплачется от переполнявших его чувств. — Даже после того, что тебе рассказал?        — Ты лишь стал чуть более мерзким, но это не важно, правда?— блондин отчаянно закивал и несколько соленых капель скатились ему прямо в рот. — Ты все такой же псих, которого надо запереть в карцере. Мир не готов к тебе, любимый...        — Я тоже тебя люблю, Федь, ох как люблю...        Белоснежные волосы взметнулись ввысь и их обладатель, в последний раз улыбнувшись, принялся мерцать, как ночные звезды.        — Мне холодно, у меня внутри все дрожит, — послышалось сорвано, но все еще четко, пока связь с парнем не оборвалась окончательно.       Громкое рыдание разносилось по всей квартире, но Достоевский спал спокойно, давно уже привыкнув к таким вот концертам. Была уже глубокая ночь, лишь изредка по улице проезжали те или иные автомобили. А Гоголь не спал, он громко и надрывно истерил, запершись все в той же ванной и пытаясь как можно быстрее выплеснуть все это наружу. Как его любимый будет спать если вокруг будет столько шума?        Потом была полная апатия. Ни желания жить, ни желания умереть, ему было все просто по барабану. Его собственный парень нагло развалился на их кровати, скинув единственное одеяло на пол и шумно дыша, видимо участвуя сейчас в каком-то мистическом боевике.        — А я вот страдаю, а ты спишь себе тихо...почему ты спишь? Потому что тебе все равно на меня, — буркнул себе под нос Николай и, скидывая с себя мокрые шмотки, которые уже частично высохли, направился к комоду около окна. — А вот ему не все равно...        Хихиканье и в руках у парня появляется розовое каплевидное нечто, что будто так и жгло ему руки. Белокурое чудо так и не спало до самого утра, словно не ощущая усталости, а занятием его было легкое подтанцовывание в такт тихо играющей, но подвижной музыке. На работу встает Федя где-то с девяти до десяти утра, а Коля обычно просыпается где-то днем и уже потом идет на работу к парню чисто чтобы посидеть, потому что круглые сутки он ничего не делал. Совсем ничего, а от этого возможно Коля и начинал сходить с ума.        Где-то в восемь утра его сморило от перевозбуждения и он, так и не решаясь притронуться к любимому человеку, бесшумно сворачивается в клубочек рядом, позволяя Достоевскому согревать его. Глаза уже давно были закрыты, но вот мозг просто бурлил, переполненный новыми эмоциями и бушующими страстями. Переворот на живот, на спину, покрутился вокруг себя и обнял подушку — не помогает. Тело уже сводит от перенапряжения, а разум словно издевается, подкидывая яркие кадры и красочные картинки, будоража все существо Коли. С бессонницей он справлялся достаточно необычным способом, который часто мог довести брюнета до некой стадии бешенства, но сам парень никогда не жалел о такой причине лечь спать. Сползя с кровати и снова направившись к той самой тумбочке, он с полуприкрытыми веками нащупал какой-то пульт и, сонно зевнув, выкрутил на нем колесико почти до середины.       Тут же по комнате разлетелся слабый стон и парень непреднамеренно свел колени. Федор перевернулся на другой бок во сне и лишь сильнее засопел, не обращая внимания на то, чем его партнер сейчас занимается. Блондинистая макушка чуть дернулся, поворачиваясь к футону и ее обладатель слегка безумным взглядом посмотрел на брюнета. Острый язык скользнул по небу и он, не успев сделать и двух шагов, рухнут с пультом в руках прямо на пол. Палец соскользнул и докрутил колесико до упора.       — Господи боже ты мой...Федя, Феденька, любимый, проснешься может? — чужой голос тут же приобрел более высокие и сорванные тона, а единственный золотой глаз странно заблестел.        Достоевский что-то промычал в ответ и, слегка поморщившись, приоткрыл глаза. Рядом было тепло и чуть мокро, и это что-то очень тяжело дышало и причитало себе под нос.        — Позорник... — бросил брюнет и, сжимая в объятиях своего непутевого напарника, вдруг получил достаточно вызывающий стон в ответ. Красные глаза пришлось снова разлепить и наконец оценить настоящую ситуацию — очень простая и обыденная на самом деле ситуация — его напарник с какой-то стати возбудился посреди ночи и теперь требует внимания к своей персоне. Даже сквозь сон "расследование" не заняло и минуты, поэтому, чтобы успокоить свое белокурое чудо, Федор слегка облизал два своих пальца и, почти снова засыпая, скользнул к чужой пятой точке. Но чудо снова дернулось и начало что-то бессвязно шептать, явно пытаясь получить от него немного другие прикосновения. Внезапно Достоевский нащупал странный предмет в чужой заднице, вибрирующий и почти что трахающий его парня. Странные эмоции промелькнули на еще недавно сонном лице: смесь удивления, разочарования и явного непонимания. Его сейчас заменили? Или что? Что он должен вообще испытывать, когда его почти что собственность так вызывающе себя ведет? Отодрать?        Так бы поступил любой другой человек, который хоть капельку любит свою вторую половинку. Но Достоевский не верил в их с Гоголем любовь, просто позволяя инородному предмету еще сильнее надавить на чужую простату и вызывая у блондина неконтролируемую дрожь во всем теле.        — Фе-е-едя-я...фе-е-еденька... — горячо шептал тот и сладко жмурился, когда чужая костяшка особо навязчиво задевала судорожно сжавшееся колечко мышц. Мерзкие ощущения, если сесть и хорошенько задуматься. Но Федя привык к такому ненавязчивому издевательству в свою сторону, он даже сам иногда мог завестись, глядя на перевозбужденного напарника.        Через несколько минут белокурое чудо с растрепаной косичкой вырубилось, оставляя своего несостоявшегося партнера в руках у брюнета и томно дыша полной грудью. Он весь вспотел и взмок от такой интенсивной физической нагрузки, но теперь хотя бы в голове все встало на свои места, не было удушающего калейдоскопа. Федор сам не скрывал свой утренней эрекции, но вот направить ее в рядом лежащего человека не позволяло странное чувство обиды. Отодрать. Красными буквами это слово пульсировало в висках и плясало перед глазами. Отодрать, как последнюю суку, сделать своим, сделать никем, опустить.       Негативные эмоции требовали высвобождения, поэтому парень болезненно улыбнулся и прямо в пижаме и тапочках поплелся на кухню, решив начать и, соответственно, закончить работу чуть пораньше. Николай может отсыпаться сколько влезет, от него все равно только шум и мешает постоянно этими своими всплесками ревности и возбуждения. Феде все равно, он привык так относиться и к себе, и к другим.       Коль, я на работе, не волнуйся. Хотел попросить тебя сбегать в больницу на прием, я туда подъеду часам в пяти. Психиатр сказал, что пропишет тебе курс лечения, только не волнуйся. Скажи ему, что ты чувствуешь и он поможет тебе, потому что я слишком занят для такого. Искренне хочу, чтобы тебе стало лучше и ты перестал боятся самого себя, но для этого нужно лечится. Надеюсь ты не проспишь и придешь. Ты все такой же красивый как и вчера, и позавчера, и при первой нашей встрече. Жаль, что ты безумен.        Рядом лежал прикрепленный степлером талончик с номером и временем приема.        — Николай Гоголь, приятно познакомится, — ослепительная улыбка на все лицо и Достоевский беззвучно фыркает, пожимая чужую руку в красной перчатке. — А тебя как?        — Федор Достоевский. Взаимно, — тяжелый глоток яблочного сидра и блондин начинает будто еще сильнее сверкать. Глаза довольно прищурены, смех несдержанный и Достоевский точно знает, что его хотят. Хотят до дрожи в коленях, но этот клоун никогда бы не признался в своем постыдном желании, если бы Федя ему не помог. Помог больше физически, чем морально, потому что застегивая ширинку в мужском туалете, Коля никак не ожидал быть цапнутым за пятую точку чужими жесткими пальцами. Тогда он только хихикнул, сильнее подтягивая штаны, но инстинкт самосохранения уже начинал бить звоночком. Заигрывание ли?        — Че ты руки-то распускаешь, ась? Я еще не настолько пьян..хихи... — парня защекотали подмышками и то принялся уж слишком громко изворачиваться, пытаясь уйти от чужих прикосновений. — Федь, перестань, ну...        Его совсем до духоты прижали к стеночке и прекратили щекотать, делая момент все более и более каверзным. Проницательный взгляд пугал, казалось что Гоголя читали насквозь, но в то же врем до чего были прекрасны эти малиновые огоньки из под полуопущенных век. Парень даже на секунду забылся, пока ему не положили руку на горло и крепко сжали.        — Николай, вы, однако, извращенец... — скользкий, почти змеиный смех и сонную артерию сдавливают еще сильнее.        — Смешной ты, но красивый, зараза, — брюнет не был удивлен, когда чужой заливистый смех раздался сзади, а самого его легким ударом в поясницу толкнули к стенке и наивно прижали. В разноцветных глазах была почти что вырезана любовь и если бы его хорошенько встряхнули за шиворот и не опрокинули бы на пол, неизвестно, дошло бы все до десерта.        — Прости, но я все-таки предпочитаю сверху, — прохрипел Федор, аккуратно касаясь языком чужих губ и медленно скользя им к скуле. В ответ дернулись и слабо зашипели.        — А я конечно на пассию твою похож, да? — смех продолжался, как ни в чем не бывало, но ситуация все еще была напряженной. Не то чтобы Коля сопротивлялся, хотя и язвил иногда, но в целом вел себя спокойно и тихо, будто они тут богу молились, а не трахались.        Во время интимных ласк у белокурого чуда будто отрубалась вся его несносность, ехиднечество и самая бесючая сторона, которую только видел в своей жизни Федор. В постели их устраивало абсолютно все, начиная от пристрастий и заканчивая позициями. Но вот в личной жизни...взрыв на макоронной фабрике. Первый же день, когда Гоголь ночевал у Достоевского, они провели в выяснении куда же ходил брюнет в два часа ночи и почему вернулся только через пару часов. Ответов последний не давал, гордо скрещивая руки на груди и уходя в другую комнату. Его пассия тут же выдвигалась следом, продолжая вынимать мозги. Тогда Федор и сказал, что требует отношений без обязательств и в противном случае отказывается касаться Коли под любым предлогом. Блондин пропал на неделю полторы, а вернулся уже с кожаным чемоданчиком и зеленым фикусом подмышкой. Не сказать, что они оба были до безумия счастливы, получая друг от друга лишь предложенный минимум, но спустя несколько лет такого проживания начала проявляться еще более жуткая сторона Коли.        Первые задатки психопатии и нервного расстройства брюнет заметил еще тогда, когда его парень вместо того чтобы идти на сессию в медицинском предпочел вскрыть себе вены в ванной. Тогда, конечно, оба не слабо так испугались и где-то с неделю блондинчик ходил весь в бинтах. Потом началось самое тяжелое время, когда он только-только бросил четвертый курс в университете и принялся целыми днями сидеть дома, изредка получая мисси по зачисткам. Тогда психопатия стала проявляться в мелочах: случайно подсыпал себе яд и съел его, порезался ножом и дорезал палец до конца, поцарапался бритвой и оставил шрам на пол лица. Море кровищи встречало Федора после работы, и уж лучше это, чем то, что было потом.        Коля конкретно начал вести себя невменяемо. Не ел и не спал, лишь только бегал в своем плаще и мерцал, мерцал, мерцал... Как то раз Достоевский даже сказал ему, что он просто исчезнет так и больше они никогда не увидятся, на что Гоголь лишь задорно отмахнулся, но плащ снял. Чтобы постирать. А потом опять принялся доставать все и вся, видите ли скучая.       Скучая.       Теперь некому скучать и вынимать мозг.        — Абонент временно недоступен, перезвоните позже...        Брюнет тяжело выдохнул и бросил телефон в реку. Настало время переезжать, ведь дома его ждет только слегка примятая кровать и неиспользованный талончик. Он больше не скажет Коле, что тот прекрасен. Да и не сказал бы, даже если захотел.       Потому что это не так.       Все это было не больше чем исполнением последнего желания перед смертью. Фарс.
Примечания:
Комменты где, я чет не понял

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Bungou Stray Dogs"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты