Ты и я

«Тело пребывает в страдании, но душа пребудет в блаженстве» Трещит костер. Мэй Няньцин слушает голос огня, пение пламени, прислушивается к другим звукам: Его дорогое Высочество встает, и плащ, подбитый мехом, с глухим «Пум!» падает на каменный пол. Мэй Няньцин глубоко дышит — его не смущает затхлый запах пещеры, ему не противна древесная пыль, витающая в воздухе; он притворяется спящим с тем же успехом, как и притворяется, будто бы не понимает, что с Цзюнь У такие наивные шутки не проходят. Цзюнь У дает возможность не Мэй Няньцину — им обоим — притворяться. Цзюнь У скидывает с себя традиционный верхний халат, за ним летит нижняя рубаха. Мэй Няньцин открывает глаза и смотрит — долго, протяжно, пока фигура перед его глазами, охваченные полуярким светом, не темнеет. Мэй Няньцин прикрывает веки — глазам почти ощутимо больно. Боги Войны не просто так возносятся на Небеса: им недостаточно помахать на потеху народу мечом, им надо пройти войну, потерять что-то драгоценное и, в конечном счете, потерять себя. Никто не обсуждает на Небесах скрытые уродства небожителей; и вряд ли кто-либо осмелится показать неровный шрам или темный след ожога другим небесным чиновникам. Цзюнь У не показывал: скрывал поветрие ликов, не смел проявлять слабость, не смел допускать, чтобы эту самую слабость хоть кто-нибудь увидел. Мэй Няньцин видит. Всё, что было до этого — обманные личины, идеальная кожа без изъяна, веселая улыбка и по-отцовски добрые глаза — пустое притворство. — Ты такой красивый. Всё тело Цзюнь У покрыто глубокими бороздами шрамов и пятнами ожогов. Увидь любой небожитель настоящего Цзюнь У, он бы, несомненно, содрогнулся бы от ужаса. — Ваше Высочество, могу ли я прикоснуться?.. Вопрос виснет в воздухе. Цзюнь У хмыкает — не то от «красоты», не то от «Вашего Высочества». Кем в итоге остался Цзюнь У? Принцем с единственным подданным, богом, презираемым во всех трех сферах, непревзойденным демоном, отчего-то еще не обратившимся в пыль. Он стал плодом собственных стараний. — Можешь. Мэй Няньцин подбирается ближе, садится за спину, тихо дышит. Цзюнь У хочется обернуться и вперить свой взгляд прямо в глаза Мэй Няньцину, но Цзюнь У знает, что его «друг» тут же мотнет головой, закроет лицо прядями волос. Мэй Няньцин умеет за себя постоять, умеет дать отпор либо же вывернуть на собеседника ведро помоев, но Цзюнь У и по сей день для него единственный человек, против которого Няньцин становится бессильным противостоять. Наставник — Мэй Няньцин же и есть наставник Се Ляня? — даже не представляет, что в его руках власти над принцем Уюна не меньше, чем у Цзюнь У над ним. — Больно? — Нет. Да. Боль от ранений не сравнится с глубоким отчаянием, когда подданные королевства Уюн один за другим умирали в огне, а тела тех, кто был далеко от жерла вулкана, посмертно оказывались в ловушке из пепла. Боль от ожогов не сравнится с почти безнадежным «Ваше Высочество?», не сравнится с теми короткими мигами, когда друзья детства и юношества, обещавшие быть рядом с Цзюнь У и в бедствии, и в любови, падали в жидкий огонь. Крик. Крик. Крик. Цзюнь У до того дня даже не знал, что гореть заживо — очень больно. Он понял это, когда и сам оказался в огне. Цзюнь У смотрит на костер в пещерной комнате. Тени от огня пляшут по стенам, весело стрекочет дерево, чернеющее, когда светло-красные язычки пламени ползут по древесине. Цзюнь У ненавидит этот жар, эти цвета, эти тени, эти звуки и запахи… — Мое дорогое Высочество. Холодные пальцы прикасаются к израненной коже. Мэй Няньцин нежно ведет по шраму: шея, вниз уродливой змейкой по лопаткам, поясница — и светлая полоса шрама скрывается под нижними штанами. Мэй Няньцин на миг хочет продолжить, но мышцы Его Высочества под тонкими пальцами напрягаются, и Мэй Няньцин не смеет идти дальше. Но Мэй Няньцин позволяет себе то, чего бы никогда не позволил при жизни в королевском дворце — он обнимает Цзюнь У из-за спины, как будто хочет, чтобы часть боли, чтобы часть всех этих уродливых ожогов и шрамов перешла к нему. Если Цзюнь У пожелает навсегда сгореть в огне воспоминаний, запереться один на один со своей удушливой агонией, Мэй Няньцин без раздумий шагнет вслед за ним. …Они стоят напротив костра некоторое время — неподвижно и безмолвно, как те самые статуи из пепла извергнувшегося вулкана. Цзюнь У продолжает смотреть на безрадостное пламя, с насмешкой утихающее и становящееся блеклым и маленьким; Мэй Няньцин обнимает своего принца крепко-крепко, трется щекой и упирается лбом в предплечье Цзюнь У, как будто кто-то — хоть тот же принц — сможет увидеть влагу в уголках глаз Мэй Няньцина. — Мое дорогое Высочество, пойдемте наружу. Они оставляют огонь позади.