Je ne t'aime pas, je mens se

      - Хватит, прошу тебя.       - Я разве делаю что-то не так?       Холодные своды каньона, пропитанные влагой и бесконечной болью, одиночеством и мхом. Слабые желтые фонарики, которые должны были отгонять атмосферу безысходности и мрак, только сильнее нагнетали. Неприятное ощущение, будто загнали в ловушку и не сказали, что выхода отсюда нет и не будет. Словно все резко свалилось на голову, без предупреждения и каких-либо намеков.       Толчок по рукам в попытке освободится. Безрезультатно.       - Отпусти меня.       - Почему же ты так, Томми?       Его голос сладкий, противно сладкий. Слишком приторный, слишком хорошо пробирается прямо в его голову, поражая способность соображать, лишая его собственной воли, не давая и шанса на самостоятельные взвешенные решения по отношению к чему-либо. Он любил этот голос, любил настолько, что готов беспрекословно следовать любым его прихотям, любым командам, лишь бы голос еще раз похвалил его, лишь бы еще раз горячий шепот прямо в ухо посреди ночи сводил его с ума. Он принимает это безумие, да, пожалуйста, лишь бы оно не заканчивалось.       Еще толчок. Так же.       - Я не хочу.       - Ты врешь мне. Знаю, что врешь. Я обидел тебя?       Холодные руки пробираются под его кофту, оглаживают живот, цепляются за край штанов. Пальцы в шрамах и мозолях, местами грязные от постоянного труда и условий жизни. Все сознание противится, пока каждое нервное окончание сгорает и вопит в сладком предвкушении, начинает умирать даже когда ладонь застывает в миллиметре, не касается, а ему уже плохо. Пока тело превращается в мягкое нечто, таящее под этими холодными руками в поисках ласки и любви, хотя бы малой крохи необходимой дозы, хотя бы чего-то, а не этой отвратительной пустоты в его отсутствии, от которой юноша пытается скрыться, от которой позорно бежит, не желая разбираться с собственным одиночеством.       Хватает его за руку, не дает зайти дальше, хотя у самого дыхание сбилось. Взгляд Вилбура становиться всего на миг холодным, острым, словно наконечник стрелы, пропитано безумием и отвращением. Такой он был, когда Томми не слушается. Когда Томми отказывается в силу буйного характера идти с ним на очередную сумасшедшую вылазку, и тогда он превращается в монстра. Ничего не меняется внешне, но у парня мурашки по телу уже не от рук, проникающих везде, а от пальцев, сильно сдавливающих его подбородок, от голоса, шепчущего не приятные сентиментальные вещи, а грубые слова, он словно выплевывает их, говорит отрывисто и сухо.       Том знает, что когда он послушный, то и Вилбур любит его.       И ведь он не виноват, правда не виноват в том, что такой. Вилб просто устал, ему бесконечно обидно и больно от того, что его Л'мамбург, его любимый город, так далеко. Его незавершенная симфония в руках дилетанта, человека, не знающего, как ее закончить. Он только все испортит, он ее опорочит, сделает хуже, и Томми понимает это, понимает, что должен быть тихим спутником рядом с Вилбуром, чтобы помочь вернуть то, что итак принадлежит ему. Чтобы восстановить утраченную справедливость.       Но Томми не может постоянно быть кротким и тихим, не может слушать приказы и слепо им следовать всегда. В нем бурлит жизнь, она требует выхода наружу, она требует освободить то море из эмоций, которое с каждой минутой все сильнее и сильнее бьется о грани внутри, вызывая жуткий шторм и ища способ выйти.       И у них договоренность. Если Том помогает Вилбу, тот в ответ делает все, чтобы парень чувствовал себя хорошо. Все, чтобы высвободить этот поток.       Но бывали моменты, когда хлипкую плотину, которую часто пилили вина и одиночество, прорывало.       И тогда Вилбур злился.       А сейчас злился Томми, и даже себе не мог объяснить, от чего именно. Просто очередная ночь в слезах привела его разум к мысли, что это все неправильно. Что пора все остановить, что нельзя так больше.       Вилбур его не любит.       - Не правда. Не правда, Томми. – сильнее вдавливает его в стену, и можно было бы сказать про контраст между холодным как лед камнем и горячим телом кудрявого парня, только вот не было разницы меж сторонами. – Ты не прав. Хочешь, докажу?       Том ударяется головой о твердую поверхность, шумно выдыхает, чувствуя, как на месте от укусов по шее снова будут расплываться фиолетовыми пятнами следы. У его возлюбленного странная мания оставлять на его теле метки, граничащие с настоящими увечьями. Засосы, царапины, настоящие синяки на запястьях и боках. Это странно, но юноша уже давно не сопротивляется. И далеко не потому что любитель подобного. Шепот, разные странные вещи, которые у взрослых людей должны заводить, должны подавать желание, раззадоривать, действуют на него совсем не так. Они лишь пугают, сеют это отвратительное чувство нарастающей паники и плохого предчувствия, которое вязкой и липкой субстанцией оседает в горле, налипая на стенке гортани, мешая дышать. Саймонс пытается уйти в мир воображения, пытается не замечать поцелуев, стремительно покрывавших каждый, даже самый маленький участок его кожи, прикосновений, поглаживаний вверх-вниз, нарочного приподнимания одежды, когда прохлада и сырость подземелий заставляло волосы на теле вставать дыбом от неприятного изменения температуры.       Думает о лучшем друге.       Туббо. Мальчик, который оставил его. Который выбрал Шлатта, сам выбрал, его никто ни к чему не принуждал. Который смотрел на рогатого глубоко влюбленными глазами, забывая о всем. Приходил все реже и реже, все больше пах им, этим отвратительным, немного терпким запахом. Пока однажды вообще не пришел.       Оставил его одного. Оставил, не испытывая ни мук совести, ни тоски. Вообще ничего.       А Томми вот хотелось на стены лезть от такого предательства. Ему просто хотелось обнять этого непутевого мальчишку хотя бы еще раз, будучи ведомым крайне эгоистичным чувством отдавать любовь хоть кому-нибудь. Смит вот ее с радостью принимал, отдавая чуть ли не вдвое больше. Пока не нашел того, кто мог давать больше.       Томми чувствовал себя беспомощным.       Томми чувствовал, как бездна поглощала его.       Томми хотелось любить.       Вилбур был единственным, кому не было плевать. Который утешал его от очередных истерик, кто прижимал к себе по ночам, кто целовал в макушку нежно-нежно, кто любил.       Том не хотел ничего чувствовать. Не только к нему, а вообще. Пробовал выстраивать стену, кирпичик за кирпичиком, только вот Голд как-то ненавязчиво смахивал каждый предыдущий, сокращая дистанцию быстрее, чем она успевала образовываться.       - Я не хочу.       - Хочешь.       - Отпусти.       - Не сопротивляйся.       - Отпусти!       Томми с силой отталкивает Вилбура от себя, вытирая слезы с лица – абстрагироваться не вышло. Они текут по щекам, смешиваясь с пылью, капают на грязный пол, все быстрее и быстрее, и парень пытается изобразить на лице боль и сострадание, но глаза у него абсолютно стеклянные. Не выражают ровным счетом ничего. Саймонс делает большой шаг назад, все еще держа зрительный контакт.       - Маленький мой, что с тобой сегодня? – Вилб улыбается, и улыбка эта картонная, пропитанная ложью и лицемерием. Делает едва уловимое движение к нему, протягивает руки, старается не выглядеть отталкивающе. Но страх, как паразит, уже плотно закрепился в сознании белокурого паренька.       - Не трогай меня! – выходит громче, чем нужно. Голос эхом разносится по сводам, заставляя мучителя немного сморщиться. Отшатывается назад, обхватывает себя руками и чувствует, как его колотит. Сильнее обычного. – Я заебался! Заебался с тобой, Вилбур! Устал, выкупаешь? Не могу так больше! Отпусти меня, я хочу уйти, дай мне просто уйти и никогда, никогда в этой жизни тебя не вспоминать!       Кричит из последних сил, почти падает на землю, когда понимает, что почти ничего не видит. В глазах просто резко темнеет, голова кружится, он теряет ориентацию в пространстве и не понимает, не понимает, что не так с его организмом, почему ему настолько плохо сейчас.       - Но я же не смогу без тебя.       - Ты врешь! Врешь, врешь!       - Уже не вижу своей жизни без тебя, Томми.       - Заткнись! Ты просто мной пользуешься!       - Ты нужен мне, любовь моя.       Вдох.       Выдох.       Вся боль отступает так же резко, как и пришла. Теплые руки прижимают к себе со спины, нежно сжимают его ладони, Саймонс чувствует всем своим телом, как трясет Вилбура, как трясет его возлюбленного. Теряется. Теряется, когда нос холодным кончиком проводит по его шее, и в этом движении больше нет ни агрессии, ни пошлости. Теряется, когда чувствует, как трепетно его обнимают. Теряется, когда слышит дрожащий голос кудрявого.       - Прости меня, Том, прости меня. Умоляю, дай еще шанс. – шепот едва слышен, если бы не акустика пещер, то и вовсе бы растворился во мраке, прямо как огонек от лампы, которую Томми в порыве эмоций кинул в стену несколькими минутами ранее.       Вилбур звучал разбито и жалко.       - Пожалуйста, не уходи. Я не смогу один.       Наверное, он просто сам боится чувства изолированности. Ничто в мире не такое едкое, как это отвратительное ощущение, его не получается описать, но каждый переживал его. По-своему, по разным причинам и в разной степени. Он боится его, старается спастись.       Согласно кивает.       - Спасибо. Спасибо, Томми.

- Я люблю тебя, Вилбур.