Ты меня похоронишь

"Ya’aburnee" - в арабском языке это слово произносят, когда хотят сказать, что жизнь без возлюбленного будет невыносима. Буквально оно означает "ты меня похоронишь", то есть я люблю тебя так, что надеюсь умереть раньше, потому что жить без тебя просто не смогу. - Ты меня похоронишь. Пять произносит эти слова тем же спокойным будничным тоном, которым просит передать сахар за завтраком, констатирует очевидный ему одному исторический факт или посылает Диего нахуй. В начале Клаусу кажется, что ему послышалось, затем, что у одного из, как обычно, не вовремя появляющихся призраков голос, до чёртиков похожий на тенор брата, и в конце, что он снова в одном из своих затянувшихся бэдтрипов. Но мертвецов на крыше особняка Академии Амбрелла не обнаруживается, макушка Пятого продолжает давить на грудь, а под пальцами Четвёртый все ещё ощущает шерсть чужого свитера вместо знакомого продавленного матраса казенной больницы. Клаус размыкает объятья, чтобы развернуть Пятого лицом к себе. Не то чтобы это особо помогает, из-за их разницы в росте он видит только идеально уложенные тёмные волосы, щекочущие ему подбородок, и, как бы Клаусу не нравилось чувствовать тёплое дыхание на своей шее, он аккуратно берет сводного брата за плечи и наклоняется, чтобы разглядеть ответ в глазах напротив. У Пять красивые глаза - темное серебро вперемешку с океанской лазурью, цвета моря в ненастный день, и Клаус не знает не утонет ли он в нем, но отчетливо ощущает головокружение, прямо как перед прыжком. В наркотический сон наяву, в неизвестность, в апокалипсис. От одного взгляда Пятого его кроет, и это неоспоримый факт. - Что, прости? Ты совсем рехнулся, Пять? Пятый отвечает на эту реплику в духе непризнанного гения, в одиночку таскающего на своих плечах тяжкий груз из родственников-полудурков и шестнадцатилетней королевы драмы, точнее не отвечает вовсе, сохраняя трагическое молчание. И в его молчании Клаус слышит намного больше чем если бы Пять расщедрился на одну из своих длинных, изобилующих высокопарными выражениями вперемешку с нецензурной лексикой, речей. Здесь и "о боже, с каким тупоголовым кретином я встречаюсь", и "я говорил тебе об этом сто раз, Клаус, может быть стоит слушать меня, а не звуковой ряд, написанный дегенератами, для обдолбаных наркош?", и, конечно же, завершает это все любимое "миру снова грозит апокалипсис, мы все умрём через 10 дней, мы снова в жопе, Клаус". - Что на этот раз? Снова Ваня? Ядерная война? Восстание машин? Зомби-вирус? - Ничего из тобой перечисленного, просто ты меня похоронишь. Клаус не сдается, прикрывает глаза, мысленно считает, как учили на многочисленных групповых тренингах, сначала до пяти, потом - себя спокойным человеком, а мысль о том, чтобы влюбиться в сводного брата была хорошей. Вообще-то встречаться с Пятым было делом не из простых. Потому что, ну, это же Пять, как с ним могло бы быть иначе? Пропасть на семнадцать лет, вернуться ничуть не повзрослевшим из светящейся дыры в небе, предотвратить два конца света - всё это было лишь скупыми, скудным характеристиками, слабо отражающими весь масштаб многогранной и запутанной личности Номера Пять. Не то чтобы Клаус считал себя простым и легким в общении человеком, да и как бы это было вообще возможно для кого-то, выросшего под присмотром сэра Рэджинальда? Но, глядя на сводного брата, Клаус начинал считать свои страхи и загоны всего лишь милыми причудами, свойственными любому взрослому человеку. Встречаться с Пять было пиздецки тяжело, зачастую, больно и травмоопасно. "Проблематично", как сказал бы отец. Но в такие моменты как сейчас, когда они могли передохнуть от бесконечного спасения человечества в объятьях друг друга, Клаус мог поклясться, что это решение было самым правильным за всю его неправильную жизнь. Потому что да, в Пятом было много изъянов, было много того, что Клаус не понимал и не старался этого сделать, но одно он знал точно - Пять его любил. Любил как члена своей семьи, как брата и как Клауса Харгривза. Ни придуманный фанатичным умом образ, окутанный флером таинственности и легких наркотиков, ни одну из тех личностей, за которую выдавал себе Четвертый время от времени, ни эксцентричного самовлюбленного повесу, которым видели его остальные братья и сестры. Настоящего Клауса, с которым он вырос вместе, к которому тайно перемещался в склеп во время устраиваемых отцом тренировок и того, кто украл его первый поцелуй в тринадцать лет, потому что "я просто хочу попробовать, тебе что, слабо?". И Клаус знал точно, что если бы для спасения его собственной жалкой душонки нужно было бы уничтожить половину населения Нью-Йорк, то Пять бы, не раздумывая, убил любого вставшего перед ним. Любовь Пятого пугала - не могла не пугать, как любое другое неподвластное человеческому разуму стихийное бедствие. Но одновременно с этим влекла, очаровывала, привязывала цепями похуже метамфетаминовых - Клаус подсел на эту любовь похлеще чем на любой другой опробованный им наркотик, и если избавиться от остальных зависимостей можно пустив себе пулю в лоб, то любовь Пятого и любовь к Пятому вряд ли можно было бы прекратить гробовой доской. Поэтому Клаус берет узкое лицо Пятого в свои ладони - кожа на скулах контрастирует нежностью с шрамами от татуировок - и, опускаясь до вкрадчивого шепота, произносит: - Либо ты сейчас мне всё объясняешь, Пять, либо я тебя ударю, и, к твоему сожалению, здесь нет никого, даже Бена, чтобы выговорить мне за то, что я бью детей. Пятый чувствует, как левая бровь поднимается сама собой, и он бы лучше списал это на неожиданно приобретенные Четвертым способности чем на своё собственное удивление. Иногда Пять думал, что знает Клауса до мельчайших подробностей, знает его лучше чем самого себя, потому что иначе не могло быть, потому что как вообще тогда можно любить человека, если не понимаешь в нем абсолютно ничего? Но каждый раз, когда он приходил к такому выводу, Клаус, как запутанная головоломка, показывал ему свою новую сторону, двойное дно, оказывался неучтенной составляющей уравнения, ошибкой, багом в коде, полностью выводившим из строя, казалось бы, идеально написанную программу. Любить кого-то, кого ты не понимаешь оказывалось странно, непонятно и до безумия притягательно. - Знаешь сколько раз я видел как ты умираешь? - Два? Три? Не знаю, Пять, да и какая, мать твою, разница, если я сейчас жив и перед тобой? - Я испробовал столько вариантов будущего, чтобы найти тот, в котором твой труп не маячил перед моими глазами, что, наверное, видел все, что, в принципе, могло уничтожить мир. И, знаешь, Клаус, продолжаю их видеть до сих пор, засыпаю, и во сне ты раз за разом умираешь на моих руках, и, просыпаясь, я не могу поверить, что ты жив на самом деле. Я выжил в апокалипсисе, пережив смерть тебя и всей остальной Академии, но никто не предупреждал то, что мне придется переживать его раз за разом, поэтому, блять, послушай меня сейчас и пообещай, что я умру первее чем ты, потому что лучше умереть чем понять, что этот кошмар случился наяву. Пять впервые не успевает телепортироваться, завидев опасность, - Клаус бьет быстрее. И бьет больно, не до выбитых зубов и звездочек перед глазами, но до сразу же окрасившейся алым нижней губы. В Клаусе силы намного больше чем может казаться, и да, Пятый вечно об этом забывает. - Помогло? - холодные пальцы, за секунду до этого сжатые в кулак, вновь ложатся на его скулы, не позволяя отвернуться. - Пришел в себя, Пять? - Скорее уж тебе не мешало бы прийти в себя. - Я уже отлежал своё в клинике, хочешь и тебя туда устрою? Полечишь нервишки, отдохнешь от семейки, вернешься к нам добрым и ласковым как агнец. Пятый хочет ответить о том, как глубоко он засунет предложение о подобном отдыхе в Клауса, и вообще, какого хуя, его до недавнего времени пропагандировавший мир без насилия сводный брат решил распустить руки, как парень напротив наклоняется ближе. - А теперь послушай меня, Пять, я не знаю через что ты прошел в будущем, никто из нас не знает, это правда. Но знаешь через что прошел я? И через что пройду, если мне придется тебя хоронить? Я буду переживать твою смерть каждый день, потому что ты вернешься ко мне со своей болью, призраком, и будешь таскаться за мной, пока я не сдохну от отчаяния. Каждый день просыпаться с мыслью и видеть тебя, знать, что ты мертв для всех и для меня, пока я буду слышать твой голос. Ты смог изменить будущее, можешь избавиться от кошмаров, проснувшись, а что делать мне, Пять? Всю свою жизнь Пятый делал все ради семьи. Выживал, вступил в комиссию, убивал, предавал, нарушал все мировые законы, все это было для тех, кого он любил. Но, впервые, Пятый чувствует себя эгоистом. Потому что Клаус смотрит так прямо и твердо, что становится стыдно. Клаус, который переживал смерть Бена, смерть рядом с Беном тринадцать лет. Клаус, который был возможно, самым добрым и сострадательным из всех детей Харгвризов, намного эмпатичнее чем кроткая Ваня или даже беззлобный плюшевый мишка Бен. Эмпатия была в основе сил Клауса, без нее он бы не смог видеть мертвых, без нее он бы не смог чувствовать так сильно любовь Пятого как сейчас. Но Клаус не только чувствует его любовь, Клаус ее отражает. И все свои чувства, все то, что он пытается сказать, Пять видит в Клаусе в сто, нет, тысячу раз сильнее. - Хотя, знаешь что, я действительно похороню тебя. Для того, чтобы воскресить, и мы бы прожили долго и счастливо и умерли в один день как в диснеевских фильмах про принцесс. Клаус целует его - жарко, страстно, почти что больно. Целует так, что ясно дает понять, это - обещание. Поцелуй отдает железом, а любовь к Клаусу - вкусом вечности.