Моя Золотая лихорадка

      Ливень обрушился на Дайи совсем не так, как несколькими минутами ранее – на Приятный лагерь. Ветер, прокатившись по крутым склонам гор, пройдя через ущелье и перевалив через холмы, стал заметно слабее. Так что на этот раз не было никаких резких порывов, напоминающих удары волн и леденящих лицо своей свежестью. Не было и постепенно усиливавшегося напора от приближающейся стены воздуха. С неба просто начали падать крохотные капли – почти как утром, только сильнее и чаще.       Бакуго вышел на каменистую площадь, к знакомым тюкам. Парень прятал ладони в карманах брюк, голова у него была опущена. Посмотрев на параллелепипеды груза, он увидел, что один из них уже покрыт прямоугольником из брезента. Майк и Кен как раз раскатывали еще один рулон, а Снайп, стоявший неподалеку с бухтой на плече, отмерял нужную длину веревки, чтобы все закрепить.       – Пришел наконец-то, – раздался голос мистера Айзавы.       Мужчина вышел на «площадь» с противоположной от Бакуго стороны – очевидно, он ходил на место новой стоянки. В обоих руках у него были связки деревянных колышков для палатки, перемотанные бечевой. Увидев выражение его лица, подросток отвел глаза и попытался с вызовом фыркнуть – однако, получившийся звук вполне мог сойти и за признание своей вины. «Расклеиваюсь!» – подумал Бакуго.       – Как ты видишь, мы почти все сделали без тебя, – сказал Айзава, подходя к нему.       «Не буду оправдываться!» – Бакуго опустил голову.       – Привыкай в первую очередь думать о грузе. Без него весь наш путь потеряет смысл.       – Угу.       Мужчина бросил ему связку колышков. Все еще глядевший под ноги подросток не заметил начала движения и среагировал в самый последний момент. Неловко поймал, перебросил из руки в руку. Сжал губы.       – За работу. – Мистер Айзава мотнул головой в сторону параллелепипеда из тюков, на который натягивали тент Майк с Кеном.       Бакуго побрел вперед, держа пачку деревяшек в бессильно отвисшей руке. Бухнулся на колени рядом с грузом. Коротко поморщился от удара о гальку. Поискал глазами какой-нибудь камень, которым можно было бы забивать колышки.       Плечи у него совершенно поникли. Машинально трудясь под все усиливающимся дождем – а невесомые капельки уже сменились на настоящие, разбивающиеся о землю с шелестом – юноша думал только одну мысль: «Что. Я. Сделал. Не так?»

***

      «Что я сделала не так?» – повторяла про себя Цую, спеша по лабиринту из палаток к своему лагерю. Почти все путешественники уже успели защитить свой груз от непогоды и попрятались в свои убежища. Кроме девушки, по импровизированным улицам шагали, срываясь на бег, лишь редкие опоздавшие. Капли падали на гальку все чаще и чаще. Их шорох превратился в перестук, перестук – в гул, и наконец берег залива потонул в стене шума.       Застигнутая на полпути, Цую пригнула голову, обняла себя за плечи и побежала. Дождинки били ее в затылок, будто гоня прочь от того места, где они с Бакуго разговаривали. «Скорее домой!» – мысленно крикнула себе девушка. Пропитавшиеся водой волосы липли к лицу. По аляскинским меркам ливень был теплым, бежать было недолго – еще пара поворотов, и она окажется на берегу. Так что совсем не погода печалила Цую.       Шурша ногами по гальке, девушка плакала, в который раз за сегодняшний день. Плакала, не скрываясь, уверенная, что потоки воды спрячут слезы. «Скорее домой! К маме! Мама! Мамочка!.. – Цую громко всхлипнула. – Рассказать... спросить... попросить совета!.. Что же я натворила, что я наделала, что я сделала не так?»       Из-за стены дождя показался залив. Бурлящие волны накатывали на берег, беспокойно ворочая мелкие камешки, взвивая струйки песка. На неровной поверхности плавали стебельки и какой-то мусор. Лопались крупные, прозрачные пузыри.       «Как я могла... что теперь будет... как же так?..» – Цую заспешила вдоль кромки воды в сторону лагеря.       Родной тент – «дом», как называли его в семье Асуи на протяжении последних нескольких месяцев – возник на ее пути долгожданным спасением. Наступив ногой в размокшее, залитое кострище, девушка нырнула под парусиновую защиту и столкнулась с Ганмой, Белл, Сацки и Самидаре.       Дети сидели, обхватив руками колени, и хмуро смотрели на дождь. Вернее, хмурился только Самидаре, а его сестренка потешно пыталась подражать ему, надувая щеки. Когда младшие увидели Цую, их личики просветлели – даже мальчик не смог сдержать мимолетной улыбки. Но радость почти сразу же сменилась на беспокойство.       – Под дождь попала! – воскликнула Сацки, отмечая очевидное.       – Плачешь, – тихо сказал Самидаре и сложил руки на груди.       Услышав последнее, к девушке повернулась Белл. Женщина сидела на коленях рядом с Ганмой, очевидно, обсуждая вполголоса, как поступить дальше. Отец тоже глянул на Цую, но ничего не сказал – Белл опередила его.       – Бедненькая! – Женщина вскочила и сделала шаг в сторону дочери. – Что?.. Что случилось? И правда плачешь? – Она заглянула в лицо Цую.       Брови девушки дрогнули.       – Мам!.. Ма-а-ам... – Она уткнулась в плечо женщины и зашмыгала носом.       – Тише... тише, ну, ну, что ты...       – Мам...       Белл медленно выдохнула, и сердце у Цую сжалось – столько усталости было в мамином голосе.       – Ну же, ну, милая, миленькая... – Женщина утерла ей щеки передником, осторожно промокнула уголки глаз.       – Можно... я хочу... нам нужно поговорить!       – Переоденься, сначала переоденься, ты же до нитки вымокла...       – Да, да... хорошо... сейчас...       Цую бросилась к своим вещам, откопала белое платьице – единственное, что у нее было, кроме рабочего, пыльно-серого. Скрылась за ширмой из ткани, купленной по прибытии в Дайи у старьевщика. Переоделась, кое-как вытерла волосы – и, не находя больше сил, рухнула на колени, на коврик с проплешинами.       – Эй... – Белл подошла к ширме с другой стороны. – Цуенька... можно?       – Угу!.. – выдохнула девушка, запуская пальцы в еще влажные волосы.       Мама осторожно присела рядом с ней.       – Ну... миленькая моя, что случилось? Почему ты так плачешь? – Белл отодвинула пряди, лезущие в лицо Цую, и горестно вздохнула. – Что с тобой?       Девушка закрыла глаза. Положила голову матери на колени.       – Ма-ам?.. – отчаянно протянула она. – Ты... ты же...       – Я люблю тебя. Ну, что ты? Утенок! Утеночек... – Женщина легонько погладила Цую по виску.       Тихо, чтобы не тревожить отца и детей, девушка рассказала Белл, о чем с ней говорил Бакуго.       – Он сказал мне, что я красивая. И спрашивал, не говорил ли мне такого Мидория. А потом... – Цую обняла маму. – Кацуки спросил... хочу ли я пойти с ним за Чилкут! Вместе... – Она шмыгнула носом. – Я не знаю, имел ли он ввиду всех нас, или только меня... Мам, мне кажется... – Девушка открыла глаза и уставилась на дождь, льющий за тентом. – ...Что я... – Собравшись с духом, она выпалила: – Что я ему нравлюсь!       Белл охнула.       – И что же ты?..       Цую утерла слезы и оттопырила нижнюю губу.       – Я не знала, что сказать. Я же люблю Мидорию... Мы с ним... обещали! А Кацуки так на него реагирует! – Девушка схватилась за мамин фартук и спрятала в нем лицо. – Я ничего не смогла, ни на что не решилась! – выдохнула она дрожащим голосом. – И убежала! Мам!.. Я убежала от него...       «И теперь он обидится, он будет меня ненавидеть...» – Цую заревела в фартук.       – Как же так, мам? Что со мной?.. Я не знаю, что чувствовать! – призналась она. – Что я сделала не так? Почему... я ему понравилась?       – Ну, тише, тише. Что же в этом плохого? Цуенька, разве это не хорошо?       Девушка покачала головой.       – Я бы так хотела пойти с ним! Так бы хотела... Перейти через Чилкут. Догнать Изуку... Я даже сбежать мечтала! – Цую протерла глаза. – Но теперь это невозможно!       – Почему?       – Как я пойду с ним? С Кацуки... Обманывать нельзя – а если он узнает, что я чувствую, то прогонит немедленно! А еще раньше я думала: может, попросить его взять письмо для Мидории? Вдруг бы они пересеклись на тропе? Но и это тоже нельзя! Кацуки не согласится. – Девушка горько вздохнула. – Но мне бы хотелось...       Белл погладила ее по лбу.       – Мам, он такой удивительный... Такой красивый! И... меня красивой считает! Он, понимаешь... Я вижу, что он не такой, каким кажется – у него все внутри, все в душе! Мне бы так хотелось дружить с ним! Чтобы он был в моей жизни... мне с ним спокойно, и в то же время так волнительно... И... – Цую уставилась на маму. – ...Я чувствую себя виноватой!       – В чем?       Девушка помолчала, пытаясь разобраться в себе. Затем ее сердце сжалось от нежности.       – Что я люблю его не так, как он меня...

***

      Мидория, Яги и Урарака сидели в палатке, наслаждаясь мирным шелестом дождя за парусиновой стенкой – и мягким, благородно-золотистым чаем, парящим в походных кружках.       – У нас в Эплтоне был хороший сервиз, – сказала девушка, прихлебывая напиток. – Ну, то есть, не богато-хороший, а просто – очень-очень изящный. Его маме подарили! Сами бы мы не могли себе такое позволить.       – Да, из чашки, наверное, было бы еще лучше, – согласился с ней Мидория.       Оранжевые отсветы лампы наполняли души путешественников теплом. В воздухе витал волшебный аромат заваренных листьев, вперемешку с запахами дождевой воды и чистой, сухой одежды.       После недолгого, уютного молчания юноша спросил:       – Очако-чан, как ты думаешь, чем пахнет чай? – И едва подавил зевок – не со скуки, а от накатившего вдруг чувства защищенности и покоя.       Не он один проникся таким настроением: Яги, отпив в очередной раз из своей кружки, заложил руки за голову и откинулся затылком на тюк. Урарака же свела брови на переносице, забавно задумавшись.       – Далекими островами! – наконец сказала она. – Явой, Суматрой, Калимантаном. Солнцем над зелеными террасами в склонах холмов.       Мидория уставился на нее с восхищением.       – Я имел ввиду... свежестью?.. И чем-то сухим, – пробормотал он. – Но твой вариант лучше!       Урарака зарделась.       – Всегда хотела побывать в дальних краях.       – Аляска как раз из таких...       – Да! – Девушка улыбнулась. – Но тут холодно. – Она картинно вздохнула. – Я бы хотела на острова. На Гавайи. Но и Ява подойдет!       – Там будет жарко.       – У нас в Эплтоне было одно лето... Солнце на озере было все равно, что в небе – такое же жаркое и ослепительное! Мы столько камыша тогда набрали. Делали из него веники, сад украшали. Мама наплела циновок из стеблей... Очень, очень жарко было! Так хорошо... Окна круглые сутки открыты... Выглянешь на балкон – а плитка просто пылает! Я на ней каштаны сушила. Набирала в траве, и раскладывала... Такие зеленые! У вас в Калифорнии есть каштаны?       «Каштаны... – Допив чай, юноша отставил кружку и повалился на свой спальный мешок. – Зеленые?.. Нет же, коричневые... и блестящие, как волосы Очако-чан...» Впереди ждало много работы – нужно было только дождаться окончания ливня... В такой ситуации было бы разумно как можно больше наговориться с девушкой и отцом, ведь это была редкая возможность. Но глаза у Мидории слипались. Нежданный уют подействовал на него усыпляюще.       – Очако-чан... – пробормотал он.       – А? Ой. Спать хочешь?       – Не то, что бы... просто... нет, ты рассказывай...       – Ну что ты! – Девушка заботливо улыбнулась и погладила Мидорию по лбу.       Юноша накрыл ее руку своей и сонно пролепетал:       – У тебя такой красивый голос.       Очако поднесла его ладонь к губам, и подросток ощутил кожей короткий, пламенный поцелуй.       – Хорошо, – шепнула девушка. – Отдыхай, а я буду говорить, Деку-кун!       Мидория закрыл глаза. Голос Урараки, рассказывавшей что-то про жизнь в Висконсине, доносился до него так мягко и гулко. Счастливо зажмурившись, юноша погрузился в здоровый сон, и на губах у него заиграла улыбка.

***

      Ему снились луга, усыпанные зелеными каштанами. Деревья, в тени которых хотелось спрятаться от ослепительного тепла. Солнце, и блики на далекой воде. Легкий ветерок.       Внезапно повеяло холодом. Мидория споткнулся, и его руку обожгло чем-то ледяным. «Озеро? – пронеслось в голове юноши. – Нет... снег...» Он оторвал ладонь от земли. От ноздреватого, подтаявшего наста.       Палочки и кусочки коры. Шум ветра, скрип заиндевевших ветвей. Листья, словно в глазури, покрыты блестящим, прозрачным, гладким льдом. Свернувшиеся, сухие – желтовато-зеленые, каштановые, темно-коричневые.       Запах дыма. Едва уловимый, и слабеющий с каждым мгновением. Словно напоминание о чем-то давно позабытом.       На глаза Мидории навернулись слезы.       – Папа! – позвал он. – Очако-чан!       Солнце скрылось за тучами. Мир стал серым и еще более холодным. Налетел вихрь. Заледеневшие листья с хрустом разлетелись под его порывами, попадали в снег – тяжелые, не могущие взлететь. Ветер погнал их по твердому насту с зимним звоном, и слезы хлынули из глаз юноши.       – Я... не виноват!.. – Его голос сорвался. – Мама... Папа!.. Очако... Гран Торино!..

***

      И тут, сквозь сон, он снова почувствовал запах дождя и чая, и заботливую ладошку Урараки, поправляющей ему волосы.       «Я люблю ее. – Мысль, простая, правдивая и уютная, согрела сердце Мидории. – Я насовершал ошибок... но это – не одна из них. В этом я точно уверен». Подросток приоткрыл глаза. Урарака смотрела на него серьезно, сосредоточенно.       – Очако... – Его голос был хриплым со сна. Хриплым и легонько дрожащим.       – Я здесь, с тобой, – заверила его девушка.       Мидория почувствовал затылком ее мягкую ладонь. Урарака приподняла ему голову, положила виском на свое колено.       – Очако... – Юноша посмотрел на нее сквозь туман слез.       – Я же тоже тебе обещаю... – Ее глаза сверкали от нежности, надежды – и внутренней силы, рожденной из уверенности в собственных чувствах. – ...Все, что обещаешь мне ты!