Моя Золотая лихорадка

      – Так ты и стала папиной женой, да? – спросила Цую, кутаясь в шерстяное покрывало. На сердце у нее щемило: все-таки узнать, что родную маму отдали замуж, даже не спрашивая, было очень больно и горько. Девушка задумчиво сжала губы.       – Нет, это еще не конец, – мягко проговорила Белл. – Все вышло... ох, Цуенька... все вышло так странно!

***

      В последний раз обняв Пелли, молодая женщина шепнула дрожащим голосом:       – Я буду скучать!       – И я тоже... – Старушка взглянула на нее с грустью, но в уголках ее глаз собрались морщинки, а тонкие губы осветились легкой улыбкой. – Ты очень хорошая, Белл. Всегда помни это. Ты обязательно найдешь свое счастье.       Заплаканная женщина не ответила. Все слова уже были сказаны. Пока мужчины в вигваме Ток-На вели свои разговоры, Белл с Пелли вспоминали. Вспоминали, как они вместе гуляли по летним лугам, собирая ароматные травы и отмахиваясь их пучками от назойливой мошкары. Лица у них были перемазаны глиной, чтобы уберечь от зудящих укусов – но подойдя к ручью, Белл всегда следовала совету подруги, смывала стягивающую щеки защиту. И глядела на свое отражение, на грустное, широкое лицо и голову-корзинку. А Пелли уверяла ее, что она красивая. Каждый, каждый раз...       А осенью они углублялись в лес, чтобы вернуться к стоянке с ягодами – в иной год удавалось набрать столько, что приходилось ходить по нескольку раз. По пути Белл делилась со старушкой своими воспоминаниями – удивительными картинами, будто из сна. Рассказывала о бескрайних полях и холмах. О золотых травах, колышущихся на ветру. О засыпанных оранжевыми листьями рощах. Здесь, на Юконе, росли в основном только ели – и Белл, даже спустя столько лет, было так непривычно! «Осень... оранжевая», – говорила она. «Как опавшие иголки», – соглашалась с ней Пелли. «Нет... нет, должно быть... больше! – Молодая женщина вздыхала, подставляя задумчивое лицо ветру. – Вон, видишь, куст? – спрашивала она, указывая на подвернувшееся растеньице. – Вот так, только еще ярче, и... повсюду! Словно весь лес в огне, только он прохладный... Сыро и свежо... Но на душе так... так... – Она опускала голову, а потом улыбалась сквозь накатывающие слезы. – Так радостно, Пелли!»       Зимы Белл с Пелли проводили в тепле и безопасности стоянок. Ходить в засыпанный снегом лес старушка, конечно же, не могла, так что женщина помогала ей во всем: и с дровами, и с лапником, и с корой, и со льдом.       «Как же ты теперь, милая?» – замирая от беспокойства, спросила Белл, прощаясь с подругой. «Как-нибудь справлюсь, – серьезно ответила та. – Я не единственная старая скво в племени. Мы помогаем друг другу. Правда, – вздохнула Пелли, – придется менять привычки... Мне как будто уже не хватает тебя, дорогая!» Белл оттопырила губу. «А ну, не вешай нос, миленькая! – тут же сказала старушка. – Я буду счастлива, зная, ради чего ты покидаешь меня! Тебе еще столько всего предстоит... Все так, как и должно быть, и никак иначе».       Под конец разговора они вспоминали о весне. О громоподобном ледоходе, шуршащих снежных шапках, рушащихся с деревьев. О первых цветах и диких пчелах. О припекающем солнце и молодой хвое на вековых елях. «Увидишь все это в Форт-Релайансе», – мягко улыбнулась Пелли. «Конечно, – ответила Белл. Ее сердце сжалось, когда она заговорила о своей мечте: – До весны у нас будет время, чтобы собраться в дорогу... А после ледохода мы отправимся к Соленой Воде!» Старушка пожевала губами. Помолчала какое-то время. И сказала: «Главное, чтобы вы были счастливы. Самое-самое главное...»       На улице послышались звуки шагов – скрипел снег. Залаяли впряженные в сани собаки, принадлежавшие путешественникам. Молодая женщина взглянула на свою подругу со смесью радости и волнения, грусти и какого-то торжественного спокойствия...       – Пора, – шепнула Пелли. – Прощай, внученька.       – Прощай, – повторила за ней Белл, промокая варежкой слезы.       Глубоко вздохнув, молодая женщина вышла из вигвама, стараясь удержать в памяти облик Пелли. Ее единственная подруга осталась за пологом, украшенным простыми узорами. Осталась позади – с мягкой, ободряющей улыбкой на лице. «Она верит в меня и мое счастье! – сказала про себя Белл. – Верит, что у меня все получится... Может ли теперь что случиться иначе?» И смело шагнула навстречу мужчинам.

***

      – Ганма никогда не говорил мне о содержании их разговора, – сказала Белл дочери. – Я и не спрашивала. Ты... поймешь – и, наверное, уже понимаешь – что эту часть нашей истории мы оба хотели оставить позади... – Женщина опустила глаза. – Только годы спустя я поняла, что случилось...

***

      Подняв глаза, она увидела дядю, своего жениха и его товарища-переводчика – и замерла, воспринимая происходящее какими-то урывками, по кусочку, как узор из бусин:       Несчастливое лицо Ганмы: уголки губ опущены, морщины под глазами кажутся глубже... Взгляд под ноги. Поникшие плечи.       Ток-На... невозмутим, как и всегда. Но глаза у него чуть поблескивают, и смотрит он вдаль. Как будто винит себя в чем-то. Как будто до сих пор взвешивает принятое решение и молча вопрошает себя... А на плече у него снова охотничий лук и та самая сумка!       Товарищ Ганмы, светловолосый путешественник, знающий местный язык, не глядя направляется к саням. Подбирает воткнутые в снег лыжи и начинает прилаживать их к сапогам, не поднимая головы. Деловитый и быстрый.       «Нет. Не может быть... Почему? Нет же!» – отчаянно подумала Белл. Ганма и дядя подошли к ней и остановились.       – Мне жаль, – хриплым голосом сказал путешественник.       – Возвращайся в вигвам. – Ток-На поправил лук. – Я приду нескоро.       «Как? Как так? – У женщины перехватило дыхание. – Я же... только приняла все! Только попрощалась...»       – Почему? – спросила она еле слышно.       – Я так решил, – ответил дядя не терпящим возражения тоном. – Они уходят.       – Прости... Белл. – Ганма опустил голову, уткнулся взглядом в носки сапогов. – Прости, если сможешь. Я... даже... – Он отчаянно вздохнул. – Я бы остался, только чтобы по-человечески попросить, чтобы ты меня извинила! Но... – Мужчина оглянулся на товарищей. Помялся мгновение. Судорожно вздохнул и сказал что-то на незнакомом Белл языке, сопроводив слова поклоном. Затем добавил: – Прощай. Мне очень, очень жаль.

***

      – «Я не могу найти слов, чтобы выразить свое сожаление», – запинаясь, проговорила Цую японскую фразу. – Папа же... это сказал, да?       Белл мягко улыбнулась.       – Да. Именно.       – Но... почему же Ток-На отказался? Что было не так? И... получается, он потом... передумал?       Женщина помолчала какое-то время, глядя на капли, разбивающиеся о поверхность луж. Дождь, барабанивший по тенту, потихоньку стихал.       – Дяде нужно было, чтобы кто-то вел за него хозяйство, – с грустью объяснила Белл дочери. – Продолжал выполнять за него всю эту «работу для скво». – Она опустила голову. – Если бы я ушла, ему пришлось бы жениться. Самому предлагать за кого-то выкуп. Ох, доченька... – Женщина виновато посмотрела на Цую. – Давай... я расскажу дальше...       Девушка кивнула с пониманием и сочувствием. «Мама не хочет останавливаться на этом! – Ее сердечко сжалось. – Но тогда... как же все разрешилось?»

***

      – Прощай, – тихонько, будто сквозь сон повторила за Ганмой молодая женщина. Бросила отчаянный взгляд на путешественника – и побрела в вигвам, часто моргая.       – Я пошел, – донесся до ее ушей голос Ток-На.       Белл не ответила. Привычным движением задернув за собой полог, она окинула взглядом уютно освещенный, знакомый, родной дом. «Дом», – с грустью повторила про себя женщина. Изморозь на стенах чуть отступила, подтаяв от тепла очага. В глиняных кружках еще дымилась кипяченая вода. Можно было погреть и себе немножко...       Вместо этого молодая женщина упала на еловую подстилку, поближе к огню, и свернулась в комочек. Слезы не шли – она и так наплакалась в гостях у Пелли. «Родная моя! Бабушка... – отчаянно подумала Белл. – Помогала мне... рисковала, нарушала запреты ради меня!..» Ведь просто так подойти и заговорить с мужчинами – тем более с почетными гостями, путешественниками – для местных скво было просто неслыханным делом! «Все-таки ты не отсюда, миленькая, ты сама путешественница!» – улыбнулась Белл, а затем глухо зарыдала в ладони. «И я могла бы стать путешественницей! Могла бы пойти... – Она помотала головой. – Но теперь... все! А ведь я только решилась!.. Только поверила!»       Мысль о том, что все закончилось вот так просто, так быстро, не укладывалась у нее в голове. «Это же шутка?.. – отчаянно спрашивала про себя женщина. – Это же... этого не может быть! Как же так? Пелли! Ты же столько для меня сделала!.. Ты поддерживала меня! Бабушка моя!.. Что же я, плакала понапрасну?.. А наше прощание? Мы же... отпустили друг друга с улыбкой!» Ей вспомнились слова старой подруги: «Тебе не суждено всю жизнь провести здесь, в глуши».       «Что же будет? – Белл сняла варежки и прижала ладони к щекам. – Ох, что же теперь будет? Неужели я так и останусь? И все снова будет по-прежнему?» Она жалобно всхлипнула. «Не хочу по-прежнему! Не могу!» – Образы далекого Палуса все еще стояли перед ее внутренним взором. В ушах до сих пор звучала родная, английская речь. Белл вспоминала – и чувствовала: покоя теперь не будет! Ее сердце уже обрело крылья и желало унестись далеко-далеко, к шороху моря... и еще дальше!

***

      – Почему же ты не пошла к Пелли? – спросила Цую.       Белл мягко улыбнулась.       – Поначалу я даже не думала, – призналась она. – Потом сама поняла... И задалась этим вопросом. Я не могла... Мне не хотелось. – Женщина закрыла глаза. – Сначала я говорила себе, что боюсь расстроить ее. Это было правдой – Пелли же столько для меня сделала! Но это было не все, доченька... – Белл вздохнула. – Полежав какое-то время, я поняла, что... – Открыв глаза, она устремила вдаль сверкающий от слез взгляд. – ...Что если я пойду к ней, то уже не смогу...       Сердце у Цую замерло.       – ...Уже не смогу уйти, – выдохнула Белл. – Не вынесу еще одного расставания.       Девушка сжала мамину руку. Ее мысли отчаянно метались, ей было так легко и светло, а щеки пылали, как клюква.       – Сначала я думала об этом, как о недостижимой мечте, – продолжала женщина. – Ну, знаешь, как раньше... о Ганме. О мужчине, который любил бы меня... Потом мой взгляд остановился на лежаке из еловых веток. И... – Белл улыбнулась. – ...Я решила: быть может, я и в самом деле просто глупая, строптивая скво? Четырнадцать лет я тщетно пыталась доказать, что это не так – и вот, к чему это меня привело. Мужчина, в которого я влюбилась, ушел прочь, а дядя оставил меня одну, словно... словно даже не рассматривал возможность, что я...       Сердце у Цую наполнилось теплом. «Мамулечка, неужели я точно такая же?» – подумала она.       Белл помолчала, а затем легко улыбнулась.       – Я знала, что делаю глупость. Что наверняка найдутся доводы... Сейчас я понимаю, какой дурехой была и сколько всего могло пойти не так. Но тогда я решилась – и пусть мне пришлось не раз пожалеть об этом – решилась, и разгребла еловые ветки. Достала свой сверток с припасами...       Цую зажмурилась.

***

      Белл поправила подстилку из хвои, свернула одеяло в рулон. Брать вещи Ток-На она не собиралась – ни снегоступов, ни лыж. «Путешественники не могли уйти далеко, – рассуждала женщина. – Я быстро их нагоню... Выкупи меня Ганма, я бы вот так и отправилась...»       Приведя свое спальное место в порядок, Белл выплеснула недопитую воду из глиняных кружек, чтобы они не растрескались, когда прихватит мороз. Заодно и костер затушила. «Вигвам промерзнет, – вздохнула она. – Нехорошо, конечно, зимой оставлять жилище без присмотра...» Ей было стыдно перед Ток-На. Он не был плохим человеком – просто жил по порядкам своего племени, требовавшим оставаться невозмутимым и сильным – всегда и во всем.       Прикусив губу, Белл расставила кружки у очага. Прибралась на скорую руку. Отчаянно труся – как бы кто не заметил! – выглянула наружу, приволокла в вигвам дров. Выбирала полешки потоньше – стучать топором сейчас было нельзя, а дяде на вечер понадобится растопка...       Женщина сложила дрова шалашиком. Положила кору и огниво на камни у очага. Выдохнула. «Медлю, потому что волнуюсь!» – поняла она. Быстренько перебрала в голове, что еще может понадобиться охотнику, вернувшемуся из зимнего леса. «Пора!» – Сердце у Белл сжалось от страха.       Втянув носом холодный февральский воздух, женщина схватила свой сверток, окинула дом прощальным взглядом. «Что бы там ни было, я решила сама!» – подумала она и улыбнулась.       Осторожно, чтобы не издать ни звука, Белл отодвинула полог. Вышла на снег – как же громко он скрипел! «Мороз сегодня ужасный! – вздохнула женщина и бросила взгляд на облака. – Хорошо, хоть пока не ветрено...»       Она задвинула полог. «Четырнадцать лет! – подумала Белл с трепетом. – Прощайте, четырнадцать лет моей жизни!.. Прощай, дядя! Прощайте, Прыгающая Рыбешка, Сип и Памук!» – Женщина оглядела стоянку. Небо уже было светлым, и лагерь индейцев давно проснулся. От конусообразных жилищ поднимались струйки дыма. Вдалеке лаяла собака. Где-то щебетали дети. «Прощайте... – сказала Белл в мыслях. – Прощай, Пелли!»       Женщина медленно вдохнула ледяной воздух, стараясь хоть немного согреть его в носу, и зашагала вперед. Вперед, по следам лыж и собачьей упряжки. За путешественниками!