Моя Золотая лихорадка

      Выслушав Белл, Ганма потупился, глубоко вздохнул и спросил:       – Милая моя... ты уверена, что тебе действительно нужно в Палус?       Они сидели на коленях у теплой печи – мужчина по одну сторону, женщина по другую. Услышав слова супруга, Белл подалась вперед и обняла его.       – Конечно же! – Ее голос дрожал от волнения. – Это... это моя душа! Мое сердце...       Ганма прижался щекой к макушке женщины.       – Вдруг там все не так, как ты запомнила?       Белл покачала головой.       – Четырнадцать лет прошло, – напомнил муж. – Знаешь, как многое могло измениться? – Дыхание у него перехватило от волнения.       – Но там мой дом! Моя родина, понимаешь? – Молодая женщина накрыла его пальцы своими.       – И ты хочешь уехать отсюда?       Она кивнула. Почувствовав ее движение, Ганма сник. Его плечи опустились, руки, обнимающие Белл за плечи, мгновенно ослабли. Муж повесил голову и надолго замолчал.       Тишина разлилась по хижине. Слышно было, как шуршит огонь в печке, как посвистывают дрова. Как шелестит воздух, врываясь в вентиляционные отверстия.       Белл стало стыдно и страшно. Легонько сжав любимого за запястья, она попыталась заглянуть ему в лицо и увидела в его глазах слезы. В душе у женщины словно что-то разбилось.       – Милый...       Ганма горько вздохнул.       – Но здесь же так хорошо, – прошептал он. – Ты же видела... – Мужчина устремил взгляд в сторону двери. – Здесь трудно, но хорошо... – Ганма закрыл глаза.       Белл виновато чмокнула его в уголок губ.       – Да... Я согласна... – Голос едва слушался женщину. – Но... ты пойми... там же тоже хорошо, в Палусе... я чувствую... помню...       – Я-то думал, ты захочешь жить со мной, здесь. – Муж обнял ее крепко-крепко. – Ты же... моя настоящая северная жена. Я люблю тебя. Я так долго искал... и нашел. Разве ты не видишь? Разве не хочешь... каждый год встречать оттепель, ледоход и подснежники?       «И смотреть на звезды по вечерам», – мысленно добавила Белл. Ее щеки пылали, ей было так стыдно, так отчаянно-стыдно... Но в то же время ее сердце сдавливал страх сдаться, не смочь, упустить!       – Поедем! – Губы молодой скво дрожали. – Пожалуйста! Хотя бы на одно лето! Вот дождемся оттепели... Потом можем вернуться! Я знаю, как тебе тут... Наверное, как мне будет в Палусе!.. Я понимаю... Я готова жить здесь с тобой, только съездим! – Слезы хлынули по ее лицу. – Возможно, ты прав! Вдруг мне не понравится? Но хотя бы попробовать? Попробовать... Понимаешь, я помню... Тебе бы там тоже было хорошо! Ты бы полюбил... раз любишь север!..       Она разрыдалась, уткнувшись носом в мужину куртку.       – Я был на юге, – виновато выдохнул Ганма. – Я видел... и выбрал Аляску. Милая... ну, что ты, милая?.. – Мужчина чмокнул ее в щеку. Легонечко отодвинул челку, лезущую в глаза, и поцеловал в лоб. – Давай я расскажу тебе... расскажу тебе все!

***

      Он родился в совершенно другой стране – по ту сторону океана. По ту сторону истории. Ганме было двадцать восемь лет – всего на четыре больше, чем Белл – и в младенчестве ему привелось застать последние дни двухсотлетней эпохи. В год его рождения в бухте Эдо показались американские корабли, и мир с лакированной миниатюры изменился до неузнаваемости.       Белл сидела и слушала.       Год Земляной Лошади. Ганме пять. Глазастый мальчишка, он бегает по зеленым полям, гоняясь за облаками. Падает в ручьи и рыбачит в прудах. Собирает тростник и фехтует бамбучиной. Жизнь проста и прекрасна. Лежа под деревьями, он мечтает о будущем. Построить дом – легкий, воздушный, с заклеенными бумагой раздвижными дверями и сосновыми балками. Найти любовь и кормиться честным трудом, как родители!       Год Водяной Свиньи. Ганме десять. Британские орудия рвут воздух над Кагосимой. Новости разносятся по стране, как пожар. Бумажные сёдзи мальчишеских мечтаний рвутся, ежатся на ветру. Но надежда живет. Дома из сосновых балок легко собрать заново...       Год Земляного Дракона. Ганме пятнадцать. Сегуната больше нет, как и Эдо. Древний город переименован в Токио, и расписные доски на площадях провозглашают победу императора Мейдзи. Меняется двухсотлетний уклад жизни. Останется ли в нем место для мирного домика? Подросток не знает...       Год Водяной Обезьяны. Ганме девятнадцать. Заканчиваются времена быков и драконов. Японцы впервые знакомятся с григорианским календарем, а на нем – тысяча восемьсот семьдесят второй... Совсем скоро запоют на улицах газовые рожки, полумрак студий осветится магниевыми вспышками. Загремят литые колеса по железным дорогам.       Ганме исполняется двадцать. И в тот же год объявляется о всеобщей воинской повинности. Японским крестьянам предоставляется великая честь – с оружием в руках встать в строй плечом плечу с самураями. Перепуганные насмерть вторые и третьи сыновья учатся разбирать винтовки «Снайдер-Энфилд». Морщат лбы над иероглифами, неярко пропечатанными на полупрозрачной бумаге.       Ганме двадцать четыре, и императорская армия марширует на юг, в горнило Сацумского восстания – убивать самураев, которые всего несколько лет назад, в год Дракона, сражались за честь самого Мейдзи. Блестящий ремешок фуражки врезается Ганме в шею. Больше всего, до потери дыхания, до боли в сердце, он страшится приказа «Утэ!» Несмотря на всю свою выучку, несмотря на то, что его руки знают каждый винт, каждый миллиметр казенной части «Энфилда», палец юноши дрожит на курке.       Белл с ужасом и сочувствием смотрит на мужа – и спрашивает, не подумав, складывает онемевшими губами слова: «Так ты?..» Ганма закрывает глаза. «Я не знаю». – Его голос бесцветнее и горше, чем если бы он говорил «да». «Не знаю...» – повторяет мужчина.       Двадцать пять лет. Тысяча восемьсот семьдесят восьмой год. Его наконец отпускают в запас. Ганма слоняется по улицам Токио. Возвращаться в родной край? На развалины детской мечты? Возвращаться, и бродить под уменьшившимися деревьями, маленькими и тоненькими, словно старушечьи пальцы? Подумать только, что когда-то он лазал по хрупким ветвям... Мужчина не видит их, но знает, чувствует, какие же они слабые, драгоценные. Будто воспоминания. Ну разве их тронешь? Лишь разрушишь бесценное...       И он поворачивается спиной к прошлому. Садится на корабль, отправляющийся в туман над предрассветным горизонтом. Беглец. Дезертир. Измученный, сломленный двадцатипятилетний мальчишка.       Волны несут его через океан. Горечь несет его по городам – от Сан-Франциско до Джуно, назад, на берега Орегона, и снова на север, в штат Вашингтон.       Сердце у Белл сжимается от волнения, когда она слышит последнее слово. Она заглядывает в глаза мужу: «Так может, все-таки?..»

***

      – А потом я узнал об Аляске, – сказал ей Ганма и обнял за плечи. – Про северную страну, где живут удивительные, свободные люди... Где ты сам строишь свой дом и отвечаешь за все. Где, быть может, и получилось бы... Я почувствовал, что следует попытаться. – Мужчина вздохнул. – В позапрошлом году я побывал в низовьях Юкона. Работал грузчиком, разбирая привозные тюки. С июльским пароходом добрался досюда. – Он оглядел хижину, залитую теплым светом из печки.       Белл слушала, прижавшись ухом к его груди.       – Я познакомился с владельцем этого домика, – продолжал Ганма, – и понял, что хочу построить такой же. Хочу жить здесь со своей северной женой...       Молодая скво обняла его покрепче и зажмурилась.       – Перезимовав, я вернулся на юг, чтобы сделать приготовления. – Муж чмокнул Белл в щеку и тяжело вздохнул. – Прости меня... Просто пойми... Весь тот путь, что я проделал от Форта-Юкон, вся та дорога... это был последний этап. – Его голос стал тише и глуше. Женщина почувствовала в нем вину. – Я с августа был на ногах... добирался сюда.       Ганма взял жену за плечи, чуть отодвинул от себя, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. И сказал серьезно:       – Белл... Я проделал бы этот путь снова – вместе с тобой.       Она знала, что это так. Он был ее муж. Прижимаясь к его широкой груди, Белл чувствовала себя самой защищенной, самой счастливой. А когда Ганма клал подбородок ей на макушку, женщина закрывала глаза и ощущала такое тепло, такой уют и безопасность. Она была не одна с ним. Не боялась плакать и быть слабой.       – Но... теперь мне нельзя уходить, – сказал мужчина. – Мы с Джо и Стенли перешли канадскую границу в начале февраля, и с того времени начался очень важный отсчет.       – Какой? – не поняла Белл.       – Ты уже знаешь, что я бежал из Японии. – Ганма опустил руки. – Американского гражданства так и не получил. Теперь у меня есть шанс... Джо и Стенли – канадские подданные. Они могли бы поручиться за меня.       – В чем?       Мужчина закрыл глаза.       – Если я проживу в Канаде три года, – шепнул он, – возможно, и меня сделают подданным... Это формальность, но я хочу... – Мужчина сглотнул. – ...Хочу остаться здесь. По всем законам. Хочу сделаться по-настоящему родным для этих краев. – Ганма посмотрел на жену – виноватый, смущенный... и искренний.       – А отправиться в путешествие значит... – Белл не договорила: «...Что последние месяцы будут напрасными!»