Моя Золотая лихорадка

      Волны накатывали на берег залива, вороша мелкую гальку, сверкая в лучах сентябрьского солнца. По поверхности воды, взволнованной ливнем, плыло множество пузырьков – они вспыхивали на свету, подобно серебряным куполам в обрамлении мраморной пены, и лопались, не оставляя за собой и следа. Мелкие палочки, размокшие тростинки и листья выбрасывало на землю лишь затем, чтобы через мгновение вновь подхватить, закружить в танце и сделать летучими, невесомыми – словно мечты.       Цую глубоко вздохнула, глядя в южную даль. Волны обдавали ее босые ноги, холодя дыханием осени, щекоча кожу мимолетными прикосновениями соринок, и с шелестом отступали. Девушка уже долго бродила вот так, разувшись, по берегу, согреваемому последним в этом году теплом. Цую бродила и думала.       «Мы остались не из-за тебя, – сказала ей мама, – а ради тебя, милая. Ну как мы могли отправиться в неизвестность, в чужую страну, когда нужно было позаботиться о тебе?» И перед девушкой предстала вся дальнейшая жизнь Белл – все шестнадцать лет, проведенных в труде. В заботе о детях.       О своем рождении Цую слышала много раз. «Ты была такой маленькой, – рассказывала мама, и на глазах ее выступали слезы нежности – неизмеримой, как океан. Ее голос дрожал, когда она говорила: – В хижине было холодно... Февраль выдался таким ветреным, что метель не стихала несколько суток. Ганма даже не мог выйти за дровами, нас совсем замело. Огонь в печи едва теплился, а я лежала на еловых ветках, с тобой на руках. Закутала тебя, как могла, и все смотрела, смотрела – какой же маленький сверток, одно личико... а на нем – твои милые глазки... – Женщина вздыхала, обнимая дочь. – Ты даже не плакала, только попискивала, тихо, будто не хотела никого беспокоить... Милый утеночек! Милая моя Цуенька...»       Девушка не помнила, но знала наизусть, что было дальше. Год восемьдесят шестой, ей четыре: на реке Стюарт, что впадает в Юкон к югу от Форт-Релайанса, находят золото. Той же осенью месторождения открывают и в устье Сороковой Мили. Начинается исход: кто-то отправляется к Стюарту, пытать удачу и строить Форт-Нельсон. Другие же, и среди них Белл с мужем, выбирают север. «Все сорок миль от Форт-Релайанса Ганма пронес тебя на руках, – шепотом делилась с девушкой мама, – по осеннему снегу».       Новый дом пришлось строить на западном берегу Юкона. «Подумать только, – вздыхала Белл, – что нашу старую хижину погубила не сырость, не ледоход, а неусидчивость поселенцев...» Бревна погрузили на пароход еще летом, и увезли на постройку в Форт-Нельсон. «Должно быть, там они и сгнили под дождем, когда стихийное поселение тоже забросили...» – Цую было волнительно представлять, что где-то в далекой глуши перемешались с землей последние следы их первой хижины... Что поднимаются год за годом цветы, напитанные забытой мечтой.       Большую часть своей сознательной жизни, целых семь лет, Цую провела именно в Сороковой Миле. Бродя по берегу залива, девушка вспоминала и думала: «Вот и мои видения – полуреальные, как у мамы с Палусом...» На сердце ей накатывали сладость и горечь.       Рождение брата. Какой счастливой она была тогда! Маленький, тяжеленький сверток! Она просила дать подержать, но ее сил не хватало, и Белл улыбалась, подставив ладони. Смотрела на своих детей с такой мягкостью... Но теперь Цую понимала, что во взгляде матери была и тоска.       Она помнила свое знакомство с Маленькой Змейкой. «Тогда я еще таращилась во все глаза на ее куртку с узором из бусин! – Девушка закрыла глаза. – И не знала, что значит «индейцы».       Ей вспоминались улицы, очень похожие на те, что были в Дайи – широкие и прямые. Летом – утоптанные, пыльные. Каждый шаг поднимает легкое облачко, пронизываемое солнечными лучами. В дождь дороги мягчели и размокали, а если ливень был продолжительным – превращались в непроходимые реки грязи. Но хотя бы зимой на них было уютно – скрипучие, белые-белые, а у каждой двери – след полукругом, хвоинки, опилки...       Цую вдруг осознала, что где-то там, за Чилкутским перевалом, в сотнях миль от залива, наверное, до сих пор лежит под древесным корнем ее коллекция палочек. «Я же собирала их со снега зимой...» – подумала девушка и горько вздохнула.       Она заботилась о маленьком братике, играла с Маленькой Змейкой. Жизнь была проста и понятна – весь мир был таким, каким она его видела из окошка новенькой хижины: на восточном берегу Юкона – лес, лес, лес, ели до самого горизонта. Река течет откуда-то с юга, из невообразимой дали, и на север, в такую же даль. Оттуда каждое лето приплывает большой пароход. С запада в Юкон впадает Сороковая Миля, а за ней – горы. «А за ними что? И откуда берутся припасы на пароходе?» – спрашивала Цую у подруги.       Девушка не помнила, когда начала тосковать. Зато помнила сон, который ей однажды приснился: что мир представляет из себя некую вогнутую поверхность, словно дно глиняной миски. В ее центре лежит Сороковая Миля, а леса и горы поднимаются над ней все выше и выше, и чем дальше ты в них заберешься, тем круче они нависают. Наконец ты дальше не можешь, руки срываются, и ты катишься вниз по склону, так и не увидев, что же там, за его краем, теряющимся в дымке над скалами!       Она проснулась тогда, и заплакала. А мама, словно знавшая, в чем дело, обняла ее за плечо и прижала к себе.       «Она действительно знала», – понимала теперь Цую. Но куда было деться? Они жили неплохо. Закрыв глаза, девушка до сих пор могла четко представить стены их домика. Паклю в швах между бревнами. Опилочный пол – от него еще так пахло!.. Огромный дверной проем (конечно, он запомнился ей огромным, ведь сама Цую тогда была на голову ниже, чем сейчас Самидаре!)       У них было много интересных дел. Шить, готовить, собирать ветки. Таскать воду, а зимой – колоть лед. Смотреть, как он тает в котелке, поставленном на огонь. Мама рассказывала им сказки, иногда – про далекие страны. И Цую сидела, привалившись виском к бревенчатой стене, глядела в окно – и слушала про Соединенные Штаты, про Орегон и Сиэтл.       «Увижу ли я когда-нибудь эти дальние страны, эти штаты и города?» – Теперь она знала, что это было не только ее желанием. Должно быть, тоска по югу все-таки проскальзывала в голосе матери – то едва заметным надломом, то легкой дрожью.       А потом родилась Сацки. Цую тогда было девять. Еще один маленький сверточек – но на этот раз она приняла его из рук мамы уверенно, спокойно. И только увлажнившиеся глаза выдавали всю глубину ее духовного потрясения – ведь в этот раз она видела не просто забавное личико, и не возможность поиграть в маму. «Тогда я уже знала, – подумала Цую, – что это значит... и как будет сложно». Да, сложно... Она помогала Белл, как могла, с Самидаре. Теперь же ей выпал шанс пережить все снова – но уже не пятилетней крошкой, а настоящей помощницей!       Бродя по берегу, Цую задумалась: «Но ведь даже тогда... я не понимала!.. Не видела, что это значит для мамы!» Она знала сейчас. «Как же ты нас любила... и любишь!» – Сердце девушки сжалось от переполняющих чувств.

***

      Тем временем, в одиннадцати милях к северу от залива, на краю Приятного лагеря стояла Урарака – стояла и глядела вслед двум фигуркам, поднимающимся по скользкому после дождя склону. Мидория с отцом отправились за следующей порцией груза. «Сейчас, – думала девушка, – они доберутся до самого верха... и скроются из виду!» Ее спутники задержались на минуту, чтобы перевести дух. Юноша обернулся.       Щеки Урараки запылали румянцем. Переплетя пальцы, она смотрела на любимого, и не могла оторвать взгляд. Мидория приподнял руку и помахал ей. Постоял еще мгновение. А затем путешественники двинулись дальше. Вихрастая макушка юноши первой пропала за изгибом склона – а шедшему рядом Яги пришлось сделать еще несколько широких шагов, прежде чем его золотистые волосы перестали слепить Урараку своим солнечным, одуванчиковым блеском.       Девушка вздохнула легонько, но в ее голосе дрожала и нотка печали. «Ну, вот, – улыбнулась она, – и работа продолжилась!»       Нужно было возвращаться к палатке. Уже пора было думать, что бы такого приготовить на ужин. И еще тысяча разных дел... Но Урарака стояла, глядя на то место, где минуту назад был Мидория, и ее сердце светилось от чувств.       «Как жаль, что я не могу проводить с тобой больше времени!» – Она опустила голову. Легкая тоска охватила девушку. «В следующий раз ты придешь лишь затем, чтобы сбросить тюк, – подумала Урарака. – Отдохнешь недолго, и снова уйдешь. – Она не переставала восхищаться силе духа любимого. Но и не жалеть его не могла. – Ты будешь работать до самого вечера, а потом... – Девушка подняла голову, глядя на умытое дождем небо. – ...Только потом я смогу снова взять тебя за руки...» – Ей представились дрожащие от усталости ладони Мидории – широкие, окрепшие за работой. «Вечером, – Урарака со вздохом развернулась и пошагала к палатке, – я смогу снова сказать... как же люблю тебя!»

***

      Дойдя до места старой стоянки, юноша коротко взглянул на отца – и они вместе принялись снимать тент, защищавший кучу груза от ливня. Нужно было смотать промокшие, отяжелевшие веревки, вынуть колышки из земли. Все это предстояло отнести в лагерь и высушить.       Мужчина и юноша работали молча, наслаждаясь окружавшей их тишиной – после долгого дождя все звуки ощущались по-новому, так ярко и чисто, а их отсутствие казалось чем-то столь необычным. Конечно, полной тишины в дикой природе не существовало: мимо стоянки протекал звонкий ручей, наполнившийся новой водой; шуршала осенняя листва, птицы перекликались в ветвях... Но по сравнению с лагерем и оживленной тропой это место, последний перевалочный пункт непроторенного пути, все равно было особенным.       – Очень тихо, – шепнул Мидория и сам испугался своего голоса.

***

      Яги лишь молча кивнул в ответ. «Ты и не замечаешь, мой мальчик... – подумал он, вновь глядя на то, как ловко его сын управляется с узлами веревок. – Не замечаешь, что изменился!» Даже голос у Мидории стал другим – лучшим. Была в нем теперь какая-то легчайшая хрипотца. Юноша не запинался и звучал громче. «Пусть до сих пор и смущается», – улыбнулся Яги.       – Пойдем, мальчик мой, – сказал он, взваливая на плечи тюк с грузом.

***

      Мидория окинул взглядом поляну. Проследил глазами вчерашний путь вдоль ручья, к озерцу. «Кажется, все это было так давно, – подумалось юноше. – А на самом деле только вчера!» После признания в чувствах, после разговора с отцом все ощущалось совсем по-другому. Будто все сомнения, все метания и стеснения остались где-то далеко позади... И ты краснеешь, мямлишь иногда по привычке, но это не страшно. Это как следы на мокрой земле – хочешь, опускай в них ботинок, ходи точно по ним... А не хочешь – перед тобой целый мир. Иди новой тропой!       Так думал Мидория, рассматривая мокрую землю перед собою. Солнце, уже начавшее выходить из зенита и мягко клониться к горам, припекало затылок. Перехватив поудобнее тяжелую бухту каната, юноша провел вмиг оледеневшими пальцами по сухим волосам.       «В путь-дорогу!» – На губах у него заиграла улыбка.

***

      А тем временем в Дайи, на заваленной тюками каменистой площади, раздавались недовольные вопли:       – Слышьте, мистер? Мы долго ждать будем? Дождь уже кончился! – Бакуго, нахохлившись и сложив руки на груди, навис над Айзавой.       «За работу приниматься пора! – Парень стукнул пальцами по краешку тента, вызвав целый водопад капель. – Мне до вечера еще много тюков перетаскать надо!» Перспектива провалить испытание, поставленное перед ним путешественником, леденила ему сердце. На кону стояла не только уязвленная гордость – но Бакуго не хотел даже думать о том, что в случае поражения придется... «Попрощаться с Цую?» – Юноша сжал губы.       – Вставайте, – почти попросил он. – Что за дела? Вы же сами говорили... про логику! Что, это рационально?       – Именно, – отозвался мистер Айзава, перекатываясь вместе со спальным мешком так, чтобы оказаться лицом к Бакуго.       – Что «именно»? – Парень бессильно сжал кулаки.       – Майк! – вздохнул его тюремщик и закатил глаза.       – Да я, вообще-то, на стороне юноши! – Желтоволосый американец глядел из-под парусины на синее небо. – Ни облачка! Дождь вряд ли возобновится.       Айзава повернулся на спину и заерзал, садясь в спальном мешке.       – Тогда мы и вправду можем начать, – сказал он. – Видишь ли, Бакуго, поспешив снять тент с груза, можно попасть под последнюю порцию ливня.       Юноша фыркнул и отвернулся.       – Ну, вы же добавите это время к моему испытанию? – пробурчал он с затаенной надеждой. «Хотя, насколько я успел узнать мистера Айзаву...»       – Нет, – довольно ответил мужчина.