Моя Золотая лихорадка

      – Я так ничего и не смог найти. – Ганма повернулся сначала к Белл, затем окинул взглядом сидевших у костра детей, и наконец остановился на Цую с Бакуго. – Зато вот набрел кое на кого... Ты хорошо себя чувствуешь, парень?       Бакуго уперся локтями в колени и опустил голову. Его глаза были устало закрыты, но лицо в свете костра было приятно-, алебастрово-теплым. Брови нахмурены совсем легонько, колючие волосы бросают на лоб короткие, дрожащие тени. Непослушные пряди, должно быть, щекочут переносицу и края ушей.       Цую отвела от него взгляд и зарделась.       – Нормально я себя чувствую, – прошептал парень. Помолчал немного, а затем спросил: – Вы-то что теперь делать будете?       – Еще есть время подумать. – Мужчина набрал в грудь воздуха. – Жалование за неделю же еще доплатят... – Он снова глянул на Белл. – Приезжих... возвращающихся... везде много. Никому не выгодно нанимать местных, когда есть желающие работать за деньги на билет до дома. Боюсь, что остаются только трудные вакансии... на тропе.       Сердечко у Цую сжалось.       – Мы, конечно, посмотрим еще, – добавил Ганма и склонил голову.       – А ты, Кацуки? – спросила девушка, переплетая пальцы. – Что сказал тебе мистер Айзава?       – Все в порядке. – Бакуго подпер щеку ладонью. У него слипались глаза. Миска из-под похлебки, опустошенная в мгновение ока, пока остальные еще даже не успели притронуться к ложкам, покоилась у юноши на колене. Подавив зевок, он придержал тарелку рукой и пробормотал: – Завтра мы переправляемся через Тайю.       Цую вдохнула пахнущий солью и еловыми дровами воздух и задержала дыхание. Ей вспомнилось прощание у реки. Обещания и объятия. Кружка с разбавленным кофе и цветочек кипрея. «Я... – Девушка устремила взгляд к серебрящимся под звездами вершинам Берегового хребта. Где-то там, за волнами Тайи, за ущельями и осыпями, был Изуку. Ее Изуку. Она бы могла пойти к нему. Теперь точно могла. Все становилось ясно. Но... Цую выдохнула. – Как же я?.. Как же Кацуки? – Она виновато посмотрела на клевавшего носом подростка, и сердце сжалось от сочувствия, восхищения и особой, освещающей душу нежности. – Нельзя молчать... – Девушка закусила губу. – Нужно сказать ему все! Но... что? Что?»       Ее щека до сих пор горела от того прикосновения. Когда он, еще неловкий после обморока, попытался встать и протянул руку, Цую вдруг обнаружила, что не может ничего сделать. Голова шла кругом, чувства кипели, сердце разрывалось от заботы, и радости, и смущения, и пьянящей свободы – и она взглядом слезно сощуренных глаз разрешила ему... И ощутила его руку на своей щеке, руку грубоватую, дрожащую от слабости, от усталости, но такую родную и нежную. Он любил ее, взаправду любил – Цую поняла это, сияя лицом, улыбаясь счастливо, смущенно и так виновато.       «Я поняла тогда, – подумала девушка, поглядывая на сидящего Бакуго. – Поняла, зачем... наряжалась». Никто никогда не смотрел на нее так, как он, когда только очнулся. Восхищение, потрясение могли вызывать разные вещи. Северное сияние, разливающееся во все небо и красящее ночной снег мягкой зеленью. Необъятные леса и белые зимние горы, лосось, выпрыгивающий из воды, радуга над порогами... Но он смотрел на нее. Впитывал ее красоту, а она не верила, до самого прикосновения, до его улыбки – не верила...       Но Бакуго улыбался ей. Улыбался устало, чуть сжав губы. Обычно нахмуренные брови приподнялись домиком, глаза смотрели мягко, и нежно, и с одобрением, чуть грубоватым, но искренним. Цую поняла тогда, что он никогда не обидит, не тронет. Что бы она ни сказала. Переживать теперь можно было только за его сердце, ведь он открыл ей его, сказав лишь одно слово.       Лебедушка.       Девушка закрыла глаза и вздохнула. Лебедей она впервые увидела четыре года назад, в Кармаксе. Поздней весной в небе вдруг раздались их тревожные, грустные крики. Птицы летели на запад, к раскинувшимся в недостижимой дали низовьям Юкона. Белые крылья – и эти звуки, этот зов из загадочных стран. Белл говорила, они гнездятся в Калифорнии.       Цую смотрела и не могла налюбоваться. В тот день, самый первый – ведь птицам еще долго предстояло бередить сердца своей перекличкой – в тот день Цую наконец успокоилась, и одиноко бродила, ощупывая мыслью эту странную душевную гладь, прислушиваясь к внутренней тишине. А потом поняла: «Я просто уверилась». Уверилась, что ее сон про смыкающийся вокруг дома мир, про чашеобразные стены долины, из которой не выбраться, был всего лишь иллюзией. Утренним туманом над волнами Юкона. Ведь если существовали такие прекрасные, неутомимые, отважные птицы, то... и скальные гребни были им нипочем. Они прилетали из другого, далекого края, и как будто не возвращались – по крайней мере, Цую никогда не видела, чтобы они это делали. Ганма объяснил, что осенью лебеди держатся южнее, и на юг летают вдоль берега. Но «берег» был где-то далеко, за Береговым хребтом.       «Здесь», – подумала Цую, на мгновение возвращаясь в реальность. Берег был здесь, они жили на нем это лето. «Задержись мы до октября-ноября, то, должно быть, увидели бы их снова!» – Девушка закрыла глаза.       Всегда такие изящные. Они садились иногда на воду, на гладь Норденшельда, у его слияния с Юконом. Испещряли реку, словно живые скульптуры из искристого снега. Казалось, даже вода холодела, воздух становился прозрачнее. Цую смотрела на них с замиранием сердца. А затем эти разрезающие голубую волну корабли, полные удивительного достоинства, устремлялись вперед, распахивали просвечиваемые солнцем крылья – и взмывали вверх, поднимая фонтан брызг. Водяная пыль опускалась неспешно, кружась в дышащем мимолетной зимой воздухе, а лебеди улетали, свободные и о чем-то тоскующие. Цую глядела им вслед и думала: «Если вы можете... то, наверное, мы тоже сумеем?» Преодолеть этот барьер, этот уклон, эту скальную стену. И увидеть мир за пределами юконской долины.       «Я понимаю теперь, – повторила про себя девушка, – зачем наряжалась...» Открыв глаза, она посмотрела на Кацуки с обожанием и любовью. «Ты же напоминаешь мне... – Дыхание перехватило. – ...О чем я мечтала! О том, что я могу... быть кем-то!» Но о том, что кто-нибудь когда-нибудь назовет ее лебедушкой, Цую даже и мечтать-то не смела.       «Я... люблю тебя!» – мысленно выпалила она, представляя усталую, такую искреннюю улыбку Бакуго. Сердце девушки сжалось от стыда и волнения. «Как же это... нет!.. – Она мотнула головой. – Это... неправильно! У... у меня... я... помолвлена с Изуку! Это... это не то! Просто... – Цую посмотрела на юношу. Тот дремал, сидя, и лицо его выражало такое спокойствие и умиротворение. – Просто... – Девушка засопела. – Я чувствую себя виноватой, что ты... меня любишь. И... это н-не настоящее... Это благодарность и чувство вины!»       Внезапно она представила себе лицо Изуку. Его сияющие, полные сочувствия и мальчишеского благородства глаза. Его веснушки, улыбку, вихры... И... «Нет! Нет-нет-нет, это... все по-другому... Он же сказал, что влюбился в меня с самого первого взгляда, с того момента, как мы встретились!» – Сердечко похолодело.       «Я... всегда говорю правду», – напомнила себе Цую. Девушка сосредоточилась на своих ощущениях. «Подумать только, еще вчера я убеждала себя, что это не сон! – Она покачала головой. – Теперь точно знаю: все было... но...» Обманывать себя было бесполезно. Да Цую и не пыталась. «Ты смотрел на меня с увлечением. – Девушка сама не верила, что думает это. – Смотрел с состраданием, с нежностью... Только...»       Она представила взгляд Кацуки – и...       – Ой! Ой... – Цую прижала ладони к губам, подняла полный слез взгляд на маму.       В глазах Белл было столько сочувствия и беспокойства, и желания помочь, защитить. Да только...       Девушке вспомнились ее слова. Из рассказа про Ганму. Слова Пелли... «Когда-нибудь ты найдешь мужчину, который будет смотреть на тебя, как на солнце – с тем же обожанием, с теми же слезами и той же улыбкой...» И мамин вопрос: «Что, если я теперь буду видеть такой взгляд у других? И что... если я неправа... и больше никогда его не увижу?» Вопрос, сподвигший ее... на все. Вопрос, без которого не было ни уютной хижины, ни маленького, пищащего свертка, ни слез, ни мечты... Ни Самидаре, ни Сацки.       Цую закусила губу и посмотрела на Бакуго. Парень, вскинувшись от ее возгласа, сидел, сонно щурился – и о чем-то раздумывал.       «Что, если я увидела этот взгляд у тебя?»

***

      Бакуго мельком покосился на девушку и снова закрыл глаза. Спать хотелось просто невыносимо. Жар костра, мягкий шорох волн, лопотание Сацки – все вокруг убаюкивало, заставляло клевать носом. Роговицы щипало, смотреть было трудно: мир расплывался, как будто юноша глядел на него сквозь стекло, в которое стучал дождь.       В Сан-Франциско частенько бывала такая погода. В полусне картина вырисовывалась так ярко. Серые тучи, колеблющаяся, шелестящая на ветру зелень. Грохот водосточных труб, потоки воды по брусчатке. Пузырящиеся лужи, наполненные пыльцой. Далекие раскаты грома, приглушенные автомобильные гудки. Звон и рокот ползущего в гору трамвая.       Бакуго сидит у окна. Дверь заперта: он снова наказан... Возмущение расплывается, как ранние (еще не вечер) огни в каплях. Дождинки стекают по окну, унося с собой и эмоции. Растворяя гнев. Ливень смывает все.       Юноша вскинул голову, отгоняя перестук капель. Нужно было что-нибудь сказать Цую. Как-то поддержать разговор. Что-то сделать. Но язык прилип к небу, губы мягко сжались – Бакуго не решался.       Он знал, почему. «Я сказал себе: что бы она ни выбрала! – Подросток вздохнул про себя. – Приму все... лишь бы поговорить, лишь бы услышать!..» Но теперь он чувствовал, что взял на себя слишком многое.       «Цую ведь и вправду может сказать «нет», – размышлял Бакуго, и его сердце наполнялось постыдно знакомым, стараниями мистера Айзавы, ощущением неопытности... беспомощности. Юноша не привык, чтобы все зависело не от него. И пусть сегодня он приобрел в этом богатый опыт, смириться было так сложно, так... страшно.       В груди было тесно. Хотелось дышать чаще и глубже. Хотелось протянуть руки, бухнуться на колени... и просить, умолять девушку. Обещать. Заверять. Требовать. «Я не готов, не готов принять расставание! – Бакуго зажмурился, борясь со сном. – Но... что я могу сделать? Решать только ей, а я не хочу... Я скорее тут с ней останусь, чем пойду к перевалу один! – Во рту пересохло. Юноша знал, что порет горячку. – Но что я могу? Я люблю ее... – Собственные чувства потрясли, поразили его. – Я хочу, чтобы она была счастлива! Чтобы мы были счастливы!»       Он давно уже понимал, принимал, что влюблен – но сейчас, когда расставание казалось почти неизбежным, до юноши вдруг дошло, словно в первый раз... «Хотя, наверное, это и есть первый», – подумал Бакуго. Просто он вообразил, что может потерять.       «Она же не видела ни роз, ни тюльпанов. – Сердце юноши сжалось, когда тот представил себе лицо Цую: в широко распахнутых глазах отражается нежный букет. – Не видела автомобилей, трамваев. Не обедала в ресторанах. Не рисовала иероглифы!» – Ему хотелось подарить ей все это. Смотреть, как ее взгляд сияет от восхищения, как она улыбается и отважно шагает навстречу новому чуду. «Даже мама бы ее приняла за мгновение! – уверился Бакуго. – Ни за что не повысила бы на нее голос... Как я не могу...»       Юноша с трудом приоткрыл слезящиеся глаза.       «И я тоже столького не знаю, – признал он. Его сердце затрепетало. – Нас столько всего могло бы ждать по пути! – Бакуго представил горные тропы и шумящие лиственницы. Устремил мысленный взгляд вдаль, где рисовалась белоснежная гряда облаков над вершинами. В ушах зашумел мерный гул водопадов, перестук капель по ветвям елей. Трели птиц и журчание ручьев, хрусталем разливающихся из пещер. Юноша вздохнул. – Я бы столько спросил... Я решился бы!»       Но в это все и упиралось. «Да, решился бы... – Бакуго сжал губы. – Только не решаюсь сейчас!»

***

      Над Приятным лагерем давно уже разлилась тихая, спокойная ночь. Звезды мерцали, как сапфиры, в обрамлении густо-синих и таких осязаемых облаков. Среди палаток теплились от силы один-два огонька: стоянка была рабочей, слишком занятой для праздного времяпрепровождения. Если в десяти милях вниз по тропе, в Дайи, кипели чьи-то наивные, еще не прошедшие проверку надежды, и полные сил люди строили громадье планов относительно будущего путешествия – то в Приятном лагере царила сосредоточенность и серьезность. Закончив с тяжелой работой, почти все путешественники немедленно обустраивались на ужин и ночлег. Урвать каждое мгновение отдыха! Как следует отоспаться...       Предпоследний огонек, теплящийся среди ставших похожими на скалы палаток, мягко пригас.       Мидория окинул пейзаж долгим взглядом. Река синевато пенилась в свете северной ночи. Высокие ели поднимались над землей безмолвными великанами. Единственный костерок во всем лагере находился под присмотром Яги – а подростки поднялись на холм, чтобы полюбоваться мимолетным оранжево-желтым созвездием из огней.       – Знаешь, а мне так даже больше нравится, – подал голос юноша. Дыхание серебрилось в ночном воздухе, как клочочек тумана: в преддверии гор было холодней, чем на побережье. Мидория перевел взгляд на Урараку и пояснил: – Они так быстро погасли... но мы их видели. Только мы... – Молодой человек застыл, не подумав вдохнуть – такой красивой показалась ему возлюбленная.       Очако стояла с ним рядом, держа за руку. Он чувствовал на запястье ее нежные, теплые пальцы. Одним только прикосновением девушка говорила: «Мне лучше с тобой».       В груди закололо, и Мидория наконец-то втянул порцию кусачего, чистого воздуха. Пахло рекой и хвоей, но ароматы были такими неуловимыми, ненавязчивыми. Атмосфера словно обратилась в хрусталь, и главную ноту в этой ночи играла спокойная пустота, удивительное отсутствие – вздох ветра, и запахи воды и иголок совсем растворяются, и остается лишь тишина.       «Нам лучше друг с другом», – мысленно повторил вслед за любимой молодой человек. Улыбнулся ей чуть обветренными губами.       Урарака смотрела на него спокойно, уверенно и так нежно. Ее ресницы были немного опущены, губы мягко сжаты. Очередной шорох ветра – и волосы девушки заструились. В них путались звезды.       – Деку-кун, – шепнула Очако. – А мне наоборот... жаль. Мы могли бы любоваться огоньками так долго.       Мидория скользнул рукой по ее рукаву. Притянул девушку к себе и тихо поцеловал.       Ее кожа обжигала губы вечерней прохладой, но дыхание было таким теплым. Не помня уже, в который раз, юноша закрыл глаза, с нежностью зарываясь пальцами в шелковистые волосы у нее на затылке. Подростки соприкоснулись кончиками носов.       – Нам не нужно, – заверил любимую Мидория.       – Еще как... нужно... – Очако устроилась височком у него на груди, прижала ладонь к его сердцу, утопая в объятиях.       Они стояли на самой тропе, исхоженной тысячами уставших ног. Подсохшая земля сохранила впадины от следов, оставшиеся после дождя. Придет следующий ливень – растают и те.       Внезапно откуда-то с юга, из-за уходящего в лес поворота дороги, раздался чей-то голос. Он был слишком далек, чтобы можно было разобрать слова, так что обернувшиеся подростки уловили лишь интонацию – задумчивую, печальную и красивую. Голос брал ноты – выше, ниже, ровно, размеренно. Кто-то шел, припозднившийся путник посреди торжественно-молчаливой природы.       Изуку и Очако переглянулись. Можно было бы сейчас же сбежать, вернуться к палатке. Но это было бы трусливо, постыдно. «В конце концов, это наш момент, – пронеслась в голове юноши серьезная мысль. – Нам не от чего убегать...»       Он почувствовал, как любимая покрепче сжала его руку, а затем настойчиво потянула в сторону. Подростки отошли к краю тропы и переглянулись. Очако смотрела на Изуку твердо. «Ты думаешь точно так же!» – осознал молодой человек и коротко кивнул ей: «Остаемся».       Приглушенное пение приближалось. Вскоре стало возможным разобрать отдельные слоги, затем – слова. Наконец из-за елей показались теплые отсветы, и влюбленные увидели группу из пяти-шести путешественников, идущих к лагерю. Дорогу они освещали при помощи масляных фонарей. Металлические ручки поскрипывали, лампы болтались из стороны в сторону: у одного – на ремне, у другого – на палке, заткнутой за перетягивающую тюк веревку. Шедший последним медленно, задумчиво выводил мелодию.       С каждым шагом в сторону лагеря та становилась все тише. Заприметив отсутствие огней, путешественники предусмотрительно примолкли. Последний куплет услышали лишь Изуку и Очако.       Они оба узнали мелодию. Родившаяся в Аппалачах, она прошла на восток весь путь вместе с волнами поселенцев – и в Эплтоне, и в Сан-Франциско можно было хоть раз, да услышать ее. Обычно, для этого нужно было дождаться как раз такой ночи. Гулять под звездами и прислушиваться. И когда-нибудь обязательно ухватишь куплет...       Песня начиналась так трогательно. Несчастный, усталый путник шел, шел, шел в страну, где не было ни горя, ни боли, опасности. Там ждали его отец, а в следующем, после припева, куплете – и мать. Он возвращался к ним наконец-то. Впереди был любимый, потерянный дом.       Дождавшись, когда путешественники спустятся вниз по склону и исчезнут среди палаток, подростки посмотрели друг на друга. Помолчали.       – Я раньше думала, что она счастливая, – призналась юноше девушка. Опустила голову и шумно втянула носом ночной воздух. – Ну... – Очако замялась. – Знаешь, как это бывает. Не прислушиваешься. И думаешь, что поется о какой-то далекой стране, которая... здесь.       Изуку потупился.       Именно так и говорилось в той песне. В страну уходили один за другим.       – Я бы все-таки хотела подольше посмотреть на огни, – пробормотала его возлюбленная. – Знаешь? Пока они все не погаснут. – Девушка вздохнула, но комок в горле помешал ей. Очако издала жалкий звук.       – Ну, ты чего? – Молодой человек положил руки ей на плечи. – Расстроилась?       – Да я просто подумала... – Любимый голос дрогнул. – Деку-кун... – Девушка уткнулась носом в рубашку Мидории. – Все-таки ты неправ... Просто... мы... – Она запнулась, но продолжила: – Идем, идем, и все позади оставляем! Так быстро...       «Мы и вправду оставили многое, – мысленно согласился с ней Изуку. – Очако-чан... Сначала с мамой надолго рассталась, потом вдруг – с отцом. Не успела оглянуться, как улетела Эри. Да и наши с ней чувства... такие нежданные». Сердце у юноши сжалось. Он ощутил укол совести, грусти. «Вернемся домой через год-полтора... – Мысли было не остановить. – Сколько еще изменится? Как мы поменяемся?»       – Мы будем вместе, – сказал он единственное, что чувствовал сердцем.       – Я знаю. – Голосок Очако был хриплым, тихим, и совсем не радостным.       Изуку погладил ее по виску.       – Ну, что же ты?..       – Да я... нет... – Девушка засопела. – Помнишь, ты обещал?       – Конечно же! Очако-чан!       Она поцеловала его в щеку, и подросток ощутил отчаяние в этом движении.       – Я просто думаю... – Его возлюбленная помолчала. – Никогда больше не вернемся в Приятный лагерь!.. Эта ночь – единственная. – Она горько вздохнула. – И следующая тоже, и дальше, и дальше... – В ее груди родился всхлип. – Так и вся жизнь...       – Очако...       Она сорвалась в сбивчивый, горячечный шепот:       – Все закончится... и рассыплется в прах. Как будто бы ничего этого не было... Как будто бы мы не любили друг друга!       В лицо Изуку словно плеснули горячей водой. Он заморгал, прогоняя слезы. В груди было тесно от страха и сострадания. Не то настроение должно было снизойти на влюбленных посреди звездной ночи!.. Но если Очако открыла ему такое, то...       – Не бойся. – Он обнял ее, прижал к сердцу, уже понимая, что ей так спокойно, ей хочется слушать, как оно бьется... Пульс отдавался в запястьях девушки, в ее тонких пальцах, переплетенных с пальцами Изуку. – Очако! – Подросток ободряюще чмокнул любимую в лоб. – Ну что ты такое говоришь? Что закончится?       – Все. Все! И ничего больше не будет...       Слезы навернулись на глаза юноши.       – Очако, – шепнул он, – ты это серьезно?       Она всхлипнула и через силу кивнула.       Изуку зарылся носом ей в волосы.       – Это неправда. – Он осторожно прижал ладони к щекам девушки. – Посмотри, пожалуйста...       Та послушно открыла глаза, полные слез, и взглянула на звездное небо.       – Ты же учила про скорость света? – пробормотал Изуку немеющими губами.       Очако в очередной раз шмыгнула носом.       – Какая разница?.. З-зачем это сейчас? Деку-кун...       Голова у юноши шла кругом. Так отчаянно ему хотелось вернуть любимой ее мечтательный, умиротворенный взгляд, ее легкую улыбку, что он забормотал, срываясь, не думая ни о чем – ни как это звучит, ни когда это пришло ему в голову:       – Они, то есть звезды, растут и гаснут... Помнишь: Локьер?.. – Изуку судорожно поймал губами воздух. – Может, многие из них уже... как эти огни... – Он проглотил комок в горле. – Но мы видим их, Очако... Они всегда где-то есть...       Девушка перевела взгляд со звездного неба на юношу. Ее глаза были полны слез и алмазных, космических искр.       – Ничто не исчезнет, – выпалил Изуку, дрожа от переполняющих его чувств. – Наша любовь... не исчезнет. – Он обнял Очако крепко-крепко, прижался подбородком к ее лбу. – Мы всегда будем вместе.

***

      Девушка уткнулась носом в ямочку у основания его шеи и зажмурилась. Северная ночь пылала вокруг нее, щекоча нос неуловимым запахом чистоты. Она думала обо всех тех, кто когда-либо стоял вот так, под прекрасными звездами, с сердцем, полным слез и любви, и прислушивался к стуку сердца другого, еще более ценного... Обо всех тех, кто жил и умер, и от чьих чувств мир изменился – пусть в малости, пусть так же едва заметно, как шуршит сейчас ветерок в осенней траве. «Они живут теперь в каждом вдохе, – сказала девушка про себя, – потомков... и вообще всех, потому что воздух все тот же!»       Она осознала вдруг, что ее возлюбленный прав, и поверила: как бы там ни было, так или иначе – они всегда будут здесь. В свете звезд, в воспоминаниях ли. В чувствах других или в следующей жизни – они будут.