Моя Золотая лихорадка

      – Ой... Сказать, да, – выдохнула Цую. И тут же, опомнившись, закрыла себе рот ладонями. Уставилась на Бакуго отчаянным, дрожащим взглядом.       В ее глазах было столько страха, столько внутренней борьбы и мольбы, что юноша сразу отмел размягчившую было сердце мысль: «Быть может, влюбилась!» В груди у него тут же стало тяжело и тоскливо. Да, Цую все утро была какой-то заполошной, и хрупко-бледной, и легко краснеющей – но поначалу парень списывал это на волнение перед неизбежным вопросом, на нежелание расставаться.       Каким облегчением было, когда она сказала, что пойдет с вместе ним! Бакуго до сих пор старался не показывать своего счастья, но его сердце пело. И было так хорошо, так оглушительно-стыдно, и щеки приятно покалывало! И он прятал улыбку, смущаясь, боясь спугнуть мечту – будто Цуенька могла передумать, будто она не приняла окончательного решения... «Так волнуется!» – думал юноша, глядя на свою возлюбленную и потирая о губу тыльной стороной обожженной ладони.       Но они говорили, и из ее всхлипов, и задумчивых взглядов, и рассказов было ясно, что решение все-таки окончательное. А тревога не исчезала. Цую старалась забыть о ней – Бакуго видел, как она отводит глаза, как проходит дрожь... «Чего же ты?» – Юноша не задумывался, с каких пор ее счастье стало так неотъемлемо важно для него, необходимо для его собственного!.. Это было неважно, это просто случилось, и тут не о чем было думать – единственное, что заботило Бакуго, так это грусть на любимом лице, и взволнованно прикушенная губа, и тоскливый взгляд. Цую не видела, не могла видеть – но теперь, когда юноша знал ее, знал каждую линию ее личика, каждое движение тонких губ и ресниц, она была такой выразительной. И такой красивой. «Ей не идет горе! – подумал Бакуго. – Ей лучше быть свободной! Счастливой!»       Воспоминания о его снах наполнили сердце теплом. Юноше захотелось обнять Цую – прижать к груди и согреть, чтобы не было больше инея в волосах, и чтобы она улыбалась, румяная и спокойная, как там, под южным солнцем, у сияющего парапета над морем!       – Эй, – шепнул он, глядя на девушку. – Ну?       «Хорошо, что спросил. Это не из-за того, что влюбилась... – Бакуго легонько сжал кулаки и почувствовал, как дрожат пальцы. – Если бы не решалась признаться, то сейчас бы покраснела, а не...»       – Цую... – Он не выдержал. Подошел к ней и протянул руку. – Эй, ну ты что?..       Девушка, чуть приподняв голову, отрешенно смотрела на звезды. Ее личико было таким грустным, таким беззащитным. Ее нужно было обнять, приютить на груди, у самого сердца! Нужно было! «Пусть мы всего третий день видимся! – Юноша прикусил язык. – Пусть я и не смог вчера!..»       Чувствуя, как в груди холодеет, Бакуго взял ее за плечи. Притянул к себе. Щеки горели, но сейчас было не до мальчишеских чувств.       – Цую. Цуенька! – Подросток внимательно посмотрел ей в глаза.       Она моргнула, потупилась. Залилась краской, но не отстранилась. Наоборот, уткнулась лбом в его лоб.       – Прости... – едва слышно прохныкала девушка. – Умоляю!..       – Не за что. Цую, тебе не за что извиняться...       – Я... – Ее голос надломился. – Я не знаю!..       – Не знаешь чего?       Она не ответила. Только сглотнула, и в уголках ее глаз засверкали слезы.       – Ну, ну! – Бакуго положил ладони Цую на щеки. Мягко отвел назад волосы. – Слушай... – На сердце вдруг стало легко и светло, и свободно. – Цую, слушай... Что бы там ни было, можешь сказать мне! Я обещаю, все будет нормально... Ты ведь этого боишься? Меня, да? Боишься, что я не защищу тебя... – Он глубоко вздохнул и обнял девушку. – Я обещаю тебе, клянусь. Не нужно бояться. Я здесь, Цую. Здесь. Все будет в порядке. Просто скажи, что...       Всхлипнув, она накрыла ладонями его предплечья. Тихонечко покачала головой.       – Не хочу... Нельзя!       – Почему?       – Тебе будет больно... – Цую беззвучно зарыдала.       Юношу словно тюком по голове огрели.       – Ты меня знаешь, – прохрипел он. – Не надо жалеть! Я же выдержу...       Цую отпустила его предплечья и сжала руки у сердца.       – Пожалуйста, Кацуки... прости, только прости, прошу тебя! – Она замялась, прижала ладони к груди Бакуго.       – Ну же, – мягко подбодрил ее юноша.       Глубоко вздохнув, Цую прошептала что-то, но ее было не слышно. Слишком уж тихо, слишком уж в носик, да еще и сквозь слезы – подросток не смог разобрать.       – Что?       Девушка съежилась. Язык едва слушался ее. Покрепче уткнувшись лбом в ямку между ключицами Бакуго, она сгребла кулачками складки его рубахи и выдохнула:       – Я... по... по... помолвле... на... с И... Изу... ку...       – Что?.. – Подросток думал, что опять не расслышал ее, но потом дрожащие всхлипы вдруг наполнились для него смыслом.       – ...И не знаю... что делать! – добавила Цую.

***

      Вот и все. Слова были сказаны. «Надо было!.. Это же п-п-правда!..» – попыталась уверить себя девушка. Подняла взгляд на Бакуго и замерла, не дыша. Готовая принять последствия – но окрыленная капелькой наивной, нелепой надежды. «Ты о-обещал мне!..» – Она уставилась в глаза любимого...       Лицо подростка застыло в гримасе такого отчаяния и боли, что в груди у Цую все сжалось. Брови, казалось, приникли к векам, белки налились кровью. Глубокие морщины прочертили кожу несчастного. По щеке, от медово-светлых волос, прокатилась капелька пота. Еще одна. И еще. В уголках глаз показались слезы – мгновение, и они засверкали в теплом свете костра.       Сердечко у Цую облилось кровью. Надо было немедленно что-то сказать! Извиниться! Объяснить, что она не хотела! «Я... только потому, что всегда говорю правду!.. – Девушка коротко вдохнула. – Я бы промолчала, если бы...»       Бакуго опередил ее.       – Да что ты несешь-то такое? – Голос бедняги срывался и дрожал от возмущения. Он воскликнул во весь голос, должно быть, позабыв обо всем – и о времени суток, и о медленно просыпавшемся вокруг лагере, и о детях. Задыхаясь, он втянул в грудь воздух и потребовал: – Ну-ка, немедленно объясняй!       Цую почувствовала, что сейчас опять зарыдает. Хотелось убежать, скрыться, и никогда больше не попадаться юноше на глаза. «Ты обещал, ты обещал, ты обещал...» – как заведенная, повторялась в ее голове одна мысль.       Бакуго вдруг повесил голову. Его мощные плечи вздрогнули.       – Ты серьезно, – полуспросил он охрипшим голосом. – Да?       «Да», – хотела ответить Цую, но язык не слушался ее. Капелька надежды все еще трепетала...       – Значит, Деку? – Юноша вскинул голову, и она увидела, что он, не скрываясь, плачет. Стискивает зубы от ужаснейшей обиды.       Шея у Бакуго напряглась.       – За один день, да? – выдохнул он, борясь с собой за каждый звук, произнесенный без дрожи, без слез в голосе. – За один вечер? – Его лицо было красным, губы дрожали. – И через три года... поженишься на своем Изуку?       «Он помнит, – всхлипнула Цую, – помнит все – и мои оговорки, и...»       – Зачем тогда, – спросил Бакуго, – все это?.. – Втянув воздух сквозь зубы, он закашлялся и зажмурился от слез. – Зачем все это, лягушка?       «Я не могу!.. – осознала девушка. – Не могу... ответить!»       Внезапно она ощутила, как юноша вновь заключает ее в объятия. Судорожно выдохнула – и оказалась прижатой щекой к его сердцу, стучавшему так отчаянно. Руки Бакуго легли ей на затылок и спину. Ноздри защекотал запах хлопка.       – Зачем все это? – сопя, сквозь слезы, повторил юноша. – Зачем эти взгляды? Зачем плакала на берегу, обнимала? Зачем? – Он снова закашлялся, и, сдавшись, попросту хныкнул. – Хочешь пойти со мной, да? «Не знаешь, что делать»? Как это все понимать, а?       Цую помотала головой. Сказать было нечего. Но девушка почувствовала вдруг, что ей не хочется плакать. На груди у Бакуго было надежно. Спокойно. И капелька надежды жила в ее сердце.       – Что ты молчишь, лягушка? – хрипло, полусерьезно потребовал юноша.       Девушка лишь смежила веки, утопая в белой хлопковой ткани. Не хотелось ничего говорить, ни даже смотреть в лицо Бакуго (Цую знала, что еще долго не будет на это способна...) Просто сейчас она вспомнила рассказ мамы и поняла, что нашла свой маленький, уютный мирок, где никого больше нет, кроме нее с любимым. И что что бы ни случилось дальше, этот момент останется бесценным воспоминанием. Мгновением счастья. Уюта. Спокойствия – тем более ценного, что достигнуто оно было посреди бури...

***

      Желваки у Бакуго все еще играли, слезы лились по лицу – но и он, прижимая к себе девушку, успокаивался. «Я обещал ей». – Мысль повторялась в его сознании раз за разом. Масштаб катастрофы до сих пор не дошел до юноши, несмотря на все слова и эмоции.       «Деку». – Поверить было так сложно. Ведь еще месяц назад этот неудачник уступал ему дорогу, мямля неуверенные приветствия! «Деку». – И снова память бередили образы того утра, когда камешек у дороги вдруг отрастил ножки и отправился в далекие страны со своим идеальным приемным отцом! «Деку!!!» – Ему представилось, как это веснушчатое недоразумение целует Цую, и на душе сделалось так плохо, так грустно...       Он едва не упал – у него подкосились ноги. Лишь девушка, замершая в его объятиях, напоминала Бакуго, что надо держаться. Ведь все было не совсем напрасно. «Я слишком многого достиг, чтобы все бросить!» – Юноше вспомнились вчерашние унижения. Падение лицом в лужу. Рациональный обман. Многозначительный взгляд Майка и его замечания про пассию!       Сердце у него заболело от горя. «Подумать только! – Бакуго уткнулся носом в волосы Цую. – Подумать только... помолвлена!» Таким обманутым, таким одиноким, никому не нужным и совершенно беспомощным он не чувствовал себя еще никогда.       Еще вчера юноша немедленно оттолкнул бы бедняжку, скажи она ему такое. Развернулся бы, взял багаж и ушел, куда глаза глядят, тщательно пряча чувства за маской пренебрежения, силы. Вспоминал бы всю жизнь с горечью и обидой...       «А что, если мне без нее теперь и жизнь не мила?» – Он знал, что попался, знал, что унизился хуже, чем когда Айзава прижал его лицом к двери «Бауэра». Хуже, чем когда он фыркал, пытаясь подняться из лужи... Но ничего не мог, не хотел сделать! «Она лягушка. Лебедушка! Моя милая... Думаешь, я так легко сдаюсь, а? – Бакуго запустил дрожащие пальцы в волосы Цую. – Думаешь, я уступлю, отдам тебя... этому бесполезному?»       – Ты хоть понимаешь, какая ты глупая? – всхлипнул юноша, гладя ее по затылку. – Хоть понимаешь, какая улитка, а? – Он цыкнул и покачал головой, сам не веря... – Я так и вижу, как ты отправляешься покорять Сан-Франциско, с одним запасным платьем и вот таким отношением!.. – Бакуго шмыгнул носом. В горле першило, и он, не выдержав, закашлялся. А затем улыбнулся сквозь слезы: – Ты совсем дурочка, да? Вот скажи, зачем, на что ты мне такая, почему ты думаешь, что я буду приглядывать за тобой, почему?..       «Я никому не дам тебя в обиду! – сказал юноша в своем сердце. – Никому! В особенности себе!..» Дышать все еще было трудно. «Мам... пап...» – Бакуго вспомнил вдруг, сколько раз, стискивая зубы и жмя кулаки, он страдал. Сколько думал, как Мицуки угораздило выбрать себе в супруги Масару. Как тот согласился на это. Почему они были вместе – все эти пятнадцать лет! «Мам, – повторил юноша, – пап... – На сердце было так свободно и больно. – Почему вы не сказали мне... что это – любовь?»