Моя Золотая лихорадка

      Все началось с очередного дождя: влажный мох беззвучно поглощал каплю за каплей, опавшие листья едва слышно шуршали. Накрапывало сначала по-мелочи, однако вскоре полило всерьез – даже с ветвей в лесной части пути срывались холодные водопадики. Тропа размокла, и лужи хлюпали, идя ливневыми пузырями. «Хорошо, хоть дождевики догадались с собой захватить!» – Накинув плащ поверх теплой одежды, Мидория коротко взглянул на отца – и продолжил шагать вниз по склону, в Приятный лагерь.       В глаза юноше попало облачко сырого дыма: чья-то переносная печка, должно быть, оказалась залита по неосторожности, и теперь над дорогой поднимались едкие, щиплющие нос клубы. Чтобы поскорее вынырнуть из них, путешественники ускорили шаг, насколько могли. Дождь становился все сильнее, а заросли елей как раз уже начинали редеть перед большим простором.       Внезапно на землю свалился мутно-белый ледяной шарик. Словно крохотный снежок, слепленный лилипутом. За ним последовал еще один, и еще – и вот уже клюквенный подлесок задрожал от потока градин. Они скатывались по ветвям, отскакивая друг от друга, и падали в мох с тихим стуком – не о мягкую зелень, а о тончайший водяной слой, покрывающий зеленые лапки. Мидория с Яги накинули капюшоны.       В жакете с шарфом, да в плаще было тесно, и юноша выдохнул с облегчением, что сейчас не подъем. Тащить в гору тюк при таких условиях было бы утомительным испытанием.       Градины плавали в лужах, мешались с грязью тропы, скапливались в прогалинах между коврами сфагнума. Разбивались о поросшие намокшим лишайником камни. К счастью, льдинки попадались сплошь мелкие, так что беспокоиться было не о чем – толстая ткань капюшона защищала достаточно. Но воздух заметно похолодел.       Выдохнув, Мидория поежился и снова взглянул на Яги. Мужчина шел, сосредоточенно смотря прямо перед собой. «Кипятка бы», – подумал юноша, представив себе дымящийся чайник, и отсветы родного костра, и палатку... Град колотил кустики клюквы, и их темно-зеленые ветви без листьев колыхались из стороны в сторону. Шума было гораздо больше, чем от дождя. Возникало такое ощущение, словно кто-то сыплет мелкие камешки на каждый тент (а дорога до старой стоянки представляла из себя непрерывную цепочку палаток). В каждую лужу, на каждый валун.       Ели и редкие сосенки колебались на осеннем ветру. Небо было таким густо-серым, что, казалось, наступил вечер. Порывы ветра бросали льдинки в лицо и пронизывали насквозь неприятно-холодной влагой. «Чаю. Кофе. Воды. Что угодно!» – повторил про себя Мидория. Ему хотелось поесть и согреться. Руки даже в перчатках совсем остыли. Щеки покалывало от укусов града и шквальных порывов.       «Скорей бы до дома!» – вдохнул Мидория, и оторопело приподнял брови. «Д-да... Быстро же я привык!..» – Действительно, с мыслью о палатке как о новом доме надо было как можно скорее свыкаться: ведь так и должно было быть на ближайший год! «Ну... доберемся до Доусона, построим там хижину! – поправился себе юноша. – Не переживать же зиму за слоем холстины?» Но до Дуосона было еще далеко...       К счастью, деревья наконец-то совсем разошлись в стороны, и перед путешественниками открылся хорошо знакомый Приятный лагерь: утопающая в серебристой серости кучка палаток с возвышающейся по центру вышкой. В ненастный день недостроенная конструкция выглядела, как призрак.       Над белыми пирамидками тентов поднимались струйки дыма. Капли и градины разбивали их, как могли, и голубоватые клубы заворачивались, словно взбаламученный песок под водой. Пахло сыростью и золою.       – Уф, добрались-таки! – подал голос Мидория.       От голода и усталости, и промозглой погоды у него уже дрожали руки и слабели колени. Оскальзываясь на мокрой земле, путники спустились к стоянке. Прошли через весь лагерь, не поднимая голов – ветер обрушивался на них с такой силой, что хотелось лишь жмуриться и прятать шею за поднятыми плечами. Доползши наконец до палатки, они остановились, моргая и утирая струящиеся с ресниц ледяные капли.       «Очако-чан построила стенку из палок», – машинально отметил Мидория. Сама девушка, очевидно, сидела в укрытии. Полог палатки был поднят, затушенный костер еще тлел, дымясь под дождем. Где-то среди углей еще что-то шипело.       – Привет, Деку-кун! – Утеплившаяся Урарака, в плаще, накинутом поверх пальто, выглянула из-под тента и помахала юноше рукой. – Наконец-то вернулись! Тут суп стынет! – Она ткнула пальцем в закрытый крышкой котелок, перетащенный на подставку из наломанных веточек – ко входу в палатку.       Редкие градины все же умудрялись отскочить от земли, или скатиться по парусине и звонко щелкнуть по металлическому боку посудины. Крышка была с небольшим углублением вокруг ручки, и в нем дрожала вода.       – Кофе уже тоже готов! – объявила девушка. – В общем, ура! Я так рада... Садитесь отдыхать поскорее!

***

      Зимнее небо было облачным и льдисто-холодным. В просветах между дымчатыми, пушистыми, как выдох, клубами темнела космическая синева. Деревья стояли неподвижно, грустя под шапками снега. Ни единой ветки не шевелилось. Хвоя, казалось, стала серебряной – из-за толстого слоя инея. Рассеянный свет заставлял кристаллики мягко переливаться при каждом повороте головы, каждом движении.       Шурша снегоступами по сухому, рассыпчатому, как песок, покрову, одиннадцатилетняя Цую выбралась из безмолвного леса, таща за собой санки. Деревянные полозья издавали при движении забавный шипящий звук. Змейка рассказывала, что на самом деле она старалась именно его имитировать.       Сани были нагружены несильно – пара брусков пеммикана, пачка бересты, рулончик ткани, хорошей, неокрашенной. Лукошко сушеных ягод, а также немножко веток. Ради последних девочка и забралась в лес – ей показалось, что подарков мало. Визит за дровами не занял много времени: всего-то нужно было наломать сухостоя в ближайших зарослях. Зато теперь можно было без угрызений совести навестить подругу.       Подойдя к вигваму, Цую подняла голову в капюшоне, отороченном коротким, свалявшимся мехом, и улыбнулась обветренными губами. Над расписным жилищем вилась струйка дыма. Из-за полога слышались приглушенные голоса.       – Привет! А я здесь, – донесся голос откуда-то справа.       Девочка замерла, так и не прикоснувшись к расшитому бусинками пологу с бахромой. Повернулась. Маленькая Змейка выглядывала из глубокой ямы, вырытой в снегу недалеко от вигвама. Ее капюшон был совсем без меха, но пышные, жесткие, непослушные волосы распирали ткань изнутри, лезли ей в глаза, закрывали высокий лоб. Змейка все так же красила лицо узорами, и сейчас они, поплывши от пота, покрывали измазанную сажей мордашку чрезмерно естественным, но несимметричным образом.       – Иди, – в привычной своей манере сказала Змейка.       За годы дружбы девочки сговорились, научились понимать и английский, и индейский, но в некоторые моменты подруга напоминала Цую всю ту же пятилетнюю змеюку в маске, которая общалась отрывисто, чаще междометиями и жестами, и, чуть что, срывалась в привычную погоню с криками и свистанием прутиком по земле. Но с тех пор, как они впервые отправились ловить шкварки, Цую больше не убегала насовсем – ждала, когда Змейка успокоится, и возвращалась.       А та училась говорить с ней на ломаном английском, показывала предметы и называла их по-индейски. Они вместе собирали «подводный лук», в изобилии росший на мелководье, по направлению течения Мили. Смотрели ручейников. Приносили из леса красивые палки и шишки, и обе наконец были счастливы. Другие дети держались подальше – связываться со Змейкой им не хотелось, компания Цую была им не интересна. Так и летел год за годом: подруги ходили за дровами, штопали и мастерили вместе. Индианка водила Цую показывать змей, а та приглашала ее в хижину, к маме с маленьким Самидаре, а затем и Сацки. Подросший к тому времени братик теперь увязывался за ними. Так они и приключались втроем, и каждый день был одновременно похож на предыдущий, и отличался от него – видами, запахами, впечатлениями.       Сегодня же Самидаре остался с мамой и крохотной Сацки. Цую пришла к подруге одна, и привезла простые подарки.       – Смотри, что есть! – выпалила она, потянувшись за свертками с пеммиканом.       – Нет, ты смотри! – Змейка перебила ее, выбралась из ямы и ухватила подругу за рукав куртки. – Сюда!       На дне, растапливая серебрящийся, испачканный сажей снег, теплился бездымный костер.       – Ух ты! Как?       – Учись, – с удовлетворением отметила Змейка. – Сухие палочки.       Цую спустилась по вытоптанным ступенькам и сунула в руки подруге один сверток.       – Ого! – Та прижала подарок к куртке, а затем отступила на шаг, мотнула головой в сторону жарившихся над костром кусочков оленины на прутиках.       – Может, туда? – Девочка подняла голову, глядя на возвышающийся вигвам.       Змейка фыркнула.       – Холодно, – попыталась объяснить Цую.       – Костер! – Подруга подбросила в огонь палочек.

***

      Девушка взглянула на Бакуго, затаив дыхание перед самой важной, с ее точки зрения, части истории. «Интересно, как Кацуки воспримет...» – улыбнулась она про себя и продолжила:       – Я потом узнала... Змейка насмотрелась на то, как растапилвали мерзлоту тогдашние золотоискатели – и решила, что у нее тоже получится.       Подросток посмотрел на нее, чуть приподняв голову.       – А ты тоже так будешь, да? – осмелилась Цую. Ей помнилось, как мистер Яги сказал: начинать придется с зимнего метода.       Бакуго неопределенно мотнул головой. Чуть сдвинул брови, посмотрел в сторону.       – Давай, рассказывай дальше, – пробормотал он и поджал губы.       Девушка кивнула, потупившись. «Все-таки я так мало еще тебя понимаю! – вздохнула она. – Я ведь хотела всего лишь... узнать, на что тебе... зачем... – Цую коротко стрельнула взглядом в сторону нетерпеливо хмурящегося подростка. – Ну, раз ты решил не развивать тему...»

***

      Весна шумела ручьями. Ветер гулял в освободившихся ветвях. В воздухе звенели птичьи песни, из-под влажной земли проклевывались первые росточки. А Цую сидела на высушенном солнцем корне дерева, привалившись виском к колючему стволу, и горько рыдала. Слова Ганмы все еще звучали у нее в голове: «Нам нужно покинуть Милю. Выше по течению Юкона есть поселение – Кармакс. Мы переселимся туда».       «Почему? Почему?» – Ей представлялись все прогулки с Маленькой Змейкой, все ее забавные комментарии, вся простая девчачья мудрость. Их игры и охота на шкварки. Попытки добыть золото. Ночевки в вигваме. Подарки – ей, Самидаре, и годовалой Сацки.       Другие индейские дети все так же шугались, но некоторые, похоже что, стали замечать: прямо у них под носом возникло и расцвело другое, счастливое детство, со своими законами и секретами; что-то необычное, где им не было места – где были только Змейка, Цую и ее младшие. Пара других девчонок даже стала проявлять подобие легкого интереса.       «Это хорошо, – всхлипнула про себя бедняжка. – Значит, Змейка хотя бы не останется одна, когда... А у меня есть маленькие! Все будет в порядке...»       Но слезы все лились. Она терла глаза кулаком, и все понять не могла: «Ну почему же? Почему?» Раньше с ней такое было только однажды – пару лет назад, в середине июня, когда обнаружилась аллергия на одно особо пышно цветущее растение. Она задержалась у россыпи буйно разросшихся кустов, усыпанных бледно-желтыми цветами – и, ничего не понимая, рыдала, не в силах открыть глаза даже на одно мгновение. Совершенно ослепшая, оглохшая, не чувствующая запахов – за исключением переливчатой, светлячковой пыльцы...       Казалось, сейчас ситуация повторилась. «Не хочу, не хочу уходить, здесь мой дом!..» – Девочка, задыхаясь, на ощупь нашла свою коллекцию палочек и прижала их к груди, часть роняя на землю. Как бы она ни старалась, часть ее души как будто бы навсегда осталась там, в журчащем, звонком весеннем лесу у Сороковой Мили.

***

      – ...Но это неплохо, – выдохнула девушка, чувствуя, как глаза пощипывает, прямо как тогда, только слабее. – Я недавно поняла – неплохо, нет, совсем...       Шмыгнув носом – даже не шмыгнув, а просто громко, судорожно потянув – Цую уставилась на Бакуго. И намотала на кулачки пряди волос, пытаясь скрыть румянец – не стыда, а глубокого, чистого чувства.       Парень смотрел на нее, чуть приоткрыв рот и как будто не зная, хмуриться ему, или прослезиться вместе с ней.       – Э... – Голос едва послушался его. Надломился. Кашлянув, Бакуго продолжил уже ровнее: – Ну, и зачем ты мне такое рассказываешь? Едва ли это... удачное время.       Цую склонила голову.       – Да. Наверное. – Сердечко у нее громко стучало. – Извини.       «Я научусь говорить с тобой, – пообещала себе девушка, – и буду настоящей... И более внимательной... И расскажу все в свое время!» Ей вспомнилось, как она предложила Мидории жениться на ней.       – Прости, – еще раз повторила Цую.       – Да ничего. – Голос Бакуго немного смягчился. – Мне... – Он набрал в грудь воздуха. – ...Нравится, что ты говоришь, что думаешь. Это... просто не грузи меня сейчас, вот и все! – Очень смущенно, под нос, закончил он.

***

      Далеко-далеко, за Береговым хребтом, за сотнями и сотнями миль еловых лесов, рассекаемых голубыми лентами Юкона, Норденшельда, Пелли и Стюарт, на еще не успевших пожухнуть лугах были рассыпаны самодельные домики – столь забавно, по-человечески выглядели они с высоты птичьего полета. Земляные улочки прочерчивали недавнюю северную столицу, потерявшую свой статус лишь в этом году, вдоль и поперек. За ними же начинались ряды индейских вигвамов – те стояли в кажущемся беспорядке, словно расписные шатры-деревца вокруг костровых полян.       Чуть дальше, у самой реки, несшей к Юкону свои белоснежные волны, возвышалась невысокая скала, а вернее, целая группа скал – древние останцы с заросшими зеленью каменистыми склонами.       На обрывистом краю, свесив ноги, сидела девушка в строгом черном платье с белым воротничком. На шее у нее был повязан темно-зеленый бант, а из-под непослушных, до плеч, колючих волос глядели грустные, живо сверкающие глаза. На лбу и носу виднелась сделанная вопреки запрету глиняная раскраска.       Девушка моргнула, глядя вдаль, и едва заметно, тихо-тихо улыбнулась каким-то своим мыслям и чувствам.