Единственная надежда.

Сколько можно прожить за одно мгновение? Сколько горя, радости, восторга или уныния умещается в эту мимолётную толику времени? Может, многое... Но кто способен понять, что скрывается в самой глубине наших мыслей и желаний? Счастье, словно песок, просачивается сквозь пальцы, оставляя лишь пустоту. Но разве пустота — это конец? Нет, из неё может возникнуть что-то большее... Например, надежда? "— Сколько я здесь? Дни тянутся, как бесконечность. Месяц? Год? Уже не важно... Кажется, Всевышний решил наказать меня за моё безразличие или за грех, на который я пошла ради любви. Но что же такое любовь? Я испытала её дважды. Первая была чистой, наивной — любовью, что обволакивает, как лёгкий ветерок, как пушистые облака. Я жила этим чувством, оно питало меня, давало силы и надежду на будущее. А вторая любовь... Как о ней говорить? Она была болезненной, неправильной, принесла мне лишь горе и бесконечное мучение. Сколько раз я смотрела на эти проклятые часы, отсчитывающие время, которое будто бы топит меня в море страданий? Тиканье, словно ледяные когти, вырывает из сердца последние силы. Хочется вырвать уши, чтобы наконец наслодится долгожданной тишиной. А этот свет... Он бесконечно мешает мне заснуть, погрузиться в свои воспоминания, где всё иначе: нет ни боли, ни смерти, ни крови. Но что поделать? Стены этого места — белые, как погребальный саван, а этот свет из окна, словно огонь, высвечивает каждую трещину в моём разуме. Он создаёт иллюзию пустоты, где я никогда не смогу утонуть вновь в тьме, которую заслуживаю. Но можно ли окунутся в неё дважды? Когда уже отдала свою душу на растерзание ангелу смерти, и не один раз, а миллионы. Каждый миг, когда я теряла кого-то из семьи, я теряла свою душу, давала топтать её смерти, умирала и воскресала вновь, чтобы продолжить страдать и разрывать своё сердце. Хм... А если оно у меня ещё? Или оно сгнило... с последней надеждой?" Кёсем лежала в постели, её глаза устремлены в белый потолок, который только усугубляет её чувство одиночества. Руки и ноги скованы, и только во время кормления ей позволяют сделать несколько шагов. Каждый раз, когда дверь скрипит при открытии, её душу пронизывает дрожь, как от ледяного ветра. Сегодня был четверг — день, когда в её покои приходил врач, сквозь маску медицинского манипулятора скрывающий лицо палача. Каждый его визит был как новый удар в её уже полное страданий сердце. Подойдя к кровати, врач достал блокнот и перо, готовясь записать очередной приговор. — Как вы себя чувствуете, госпожа?  — Нормально.  — Чувствуете грусть или печаль?  — Нет.  — Считаете ли вы, что виновны в смерти сына? Этот вопрос, как удар грома, разорвал её внутреннюю тишину. Сердце замерло в груди, её сущность закричала: "Да, это я виновата. Я должна была лечь в могилу вместо него." Но ей нужно было вырваться отсюда. Отомстить. — Нет, я не виновата.  — Значит, не хотите себя убить, госпожа?  — Нет, не хочу.  — Хорошо. Когда выйдете отсюда, чем займётесь?  — Буду изучать книги. Ухаживать за своим садом.  — Замечательно, госпожа, мы делаем успехи. Если так и дальше пойдёт, вскоре вы вернётесь во дворец. Сухая улыбка врача была как последний укол в её израненную душу. Он вышел, оставив её наедине с едой, которую она ела через силу. Вкус уже давно утратил значение; еда стала лишь средством выживания в этом месте, где каждая часть её сущности медленно угасала. Дни продолжали скатываться в бесконечное однообразие белых стен и тяжёлого сна. Кёсем пряталась в сновидениях, где реальность больше не угнетала её. Её персональный ад, где каждый миг был наказанием за любовь к одному тирану. Но даже в тьме есть конец . Как свет в конце туннеля. И заточения Кёсем не могли длится вечно. Врач снова пришёл с несколькими сопровождающими. Стандартные вопросы, на которые раньше она отвечала слезами и криками о смерти, теперь звучали, как слова из далека. Она отвечала спокойно, будто её страдания уже не могли потрясти её. Затем последовали исследования и ещё тысячи вопросов. Только Аллах знает, как она смогла не сорваться, а спокойно вытерпеть всю эту пытку, оставаясь в здравом уме. От врачей она узнала, что с момента её заточения прошло три года. Три года боли и отчаяния. Как она смогла выжить в этом месте так долго, она и сама не понимала. Впрочем, сейчас это не важно: её выпускают, а значит, она наконец-то сможет отомстить Гюльбахар и Мураду, а затем спокойно уйти на покой. Выйдя из стен своей клетки, Кёсем почувствовала, как долгожданное прикосновение свежего воздуха заполнило её лёгкие. Густая тьма и душный воздух лечебницы, где каждая минута тянулась, как вечность, наконец остались позади. На миг её глаза ослепил яркий свет солнца, который, казалось, был способен выжечь все тени страха и отчаяния. Она невольно улыбнулась, наслаждаясь этим внезапным даром свободы. Пение птиц и шуршание травы, наполненной жизни, казались такими живыми, такими реальными после лет душной тоски. Свобода. Наконец-то. Теперь перед ней открывался новый мир, полный возможностей, о которых она так мечтала в этой проклятой лечебнице. Карета подъехала с громким скрежетом, её колеса громыхали по булыжникам, напоминая о том, как сильно она изменилась. В голове пронеслись мысли: "- Как давно я не ездила в карете и как давно не ощущала роскошь, которая теперь кажется миражом. Может, вся эта роскошь, что окружала меня, была лишь иллюзией, неправдой. Может, я действительно жила в нищете собственного разума. Я только и хотела, что защитить свою семью, стремилась к счастью… а потеряла всё. Всё, что имела. Это было наказание за мою чрезмерную тягу к власти и величию. В погоне за троном я забыла, за что сражалась изначально. И заплатила за это сполна." Из кареты вышла Геферхан, её изменённое лицо и седые пряди, словно опавшие с ветвей осенью, напоминали о том, сколько боли она перенесла. В её глазах читалась усталость, которую трудно было скрыть. Ах, моя луноликая красавица. Как же я скучала по ней. Девушка подошла к матери и крепко обняла её. Геферхан, впервые за три года обретая покой, увидела свою дорогую матушку. Слава Аллаху, они преодолели это испытание, и страдания её и сестры Атике остались позади. - Валиде, как же я скучала по вам. - Всё в прошлом, моя дорогая девочка. Я рядом. - Вы смогли пережить этот ад и вновь вернулись к нам. - Вернулась, конечно вернулась. Идём в карету, я хочу скорее уехать в дворец. - Да, Валиде, конечно, только… - Что? - Вы должны знать кое-что важное, прежде чем прибудете в дворец. - И что же? - Мой брат… Султан Мурад… он женился… "- В этот момент земля ушла из-под ног, словно я упала в пропасть, холодную и бездонную. Я летела вниз, чувствуя, как ледяное дыхание ангела смерти душит меня. Я хотела исчезнуть, вырвать этого зверя из груди, что безжалостно скребётся по моей душе. Кажется, я перестала видеть и слышать, не чувствую ничего и никого. Только голос дочери вырвал меня из капкана собственного разума." - Валиде? С вами всё хорошо? Вы так побледнели. - А? Да… я в порядке. И на ком же женился мой сын, повелитель? - Принцессу Фарью помните? Она уехала во время бунта, а когда вас забрали в… в лечебницу, она вернулась, и брат наш нашёл утешение в её объятиях. - Чтож, пусть будет во благо. А он нашёл Гюльбахар? - Нет, Валиде, не нашёл. - Понятно… Кёсем гордо подняла голову и пошла к карете, Геферхан последовала за ней. Всю дорогу Кёсем думала о том, как Мурад мог так предать её и почему он не нашёл убийцу их сына. Неужели ему всё равно, что это чудовище убило их ребёнка, которого они так долго ждали? Когда карета остановилась, Кёсем выглянула в окно. Дворец и сад, когда-то такие знакомые, теперь казались чужими и тусклыми, как будто их магия исчезла вместе с её утраченной душой. Дворец, когда-то пышущий жизнью и величием, теперь выглядел как мрачная тень самого себя, потерявший былую привлекательность. Геферхан помогла матери выйти из кареты, придерживая её за руку. Она заметила, что мать изменилась, но пока не могла понять, как именно. В её взгляде читалась глубинная утрата и непреодолимая боль. "- Выйдя из кареты, я ощутила одновременно и панику от тревожных воспоминаний, и облегчение, что я наконец-то дома. Хотя могу ли я теперь называть это место своим домом, когда у него появилась новая хозяйка? Меня вышвырнули отсюда, как ненужный мусор, как надоедливого щенка, оставленного на произвол судьбы. Ненавижу… ненавижу их всех. Каждый, кто виновен в переломе моей судьбы, заплатит за это. Они будут рыдать, как рыдала я, рвать себе грудь, как я рвала в попытках избавиться от окровавленного сердца. И смерть покажется каждому раем, они будут молить меня убить их, но я не убью. Я заставлю их испытать всё, что испытала я." Геферхан повела мать в дворец. В покоях Валиде Султан их уже ждала Атике. Увидев мать, девушка подошла и крепко её обняла. Слёзы радости потекли по её щекам. - Валиде, наша милая Валиде, как же долго мы ждали этой минуты. - Моя Атике, моя звездочка, как ты? Всё ли с тобой хорошо? - Всё хорошо, Валиде. Мы так рады, что вы вернулись. Очень рады. - Я знаю, моя девочка, знаю. Кёсем улыбнулась, глядя на своих дочерей. От их улыбок ей стало немного легче. Как хорошо, что её дочери не забыли о ней, о своей Валиде… Спустя пару часов, когда вся радость от встречи закончилась, Кесем погружалась в мысли о том, что ей делать дальше. Как ей отомстить? Дочери не отходили от неё ни на шаг, окружая её любовью и теплом после холодных стен больницы. Вечером принесли ужин, и девочки с Кесем сели за стол, приготовившись к трапезе. — Я велела приготовить все ваши самые любимые блюда, Валиде. — Спасибо, Атике. Всё выглядит очень аппетитно. — Кушайте, а то смотрите, как исхудали, скоро станете похожи на скелет. — Атике! Геферхан укоризненно посмотрела на сестру и сочувствующе на Валиде. — Всё хорошо, Геферхан, не ругай сестру. Она ничего плохого не сказала. Атике улыбнулась, и все трое принялись за еду. — За всё время, что я помню, это был, наверное, самый вкусный ужин, который мне доводилось пробовать, — думала Кесем, наслаждаясь вкусом пищи. — О, Аллах, я забыла, какой может быть вкусной еда. Как хорошо снова чувствовать её вкус, а не таблеток. Геферхан и Атике с удивлением смотрели, как Кесем жадно поглощала еду, словно голодный волчонок. Они были рады видеть её аппетит и понимали, как ей было трудно в эти годы. Девушки не могли нарадоваться, что их матушка наконец-то с ними, что всё, кажется, налаживается. Вечером, когда дочери ушли в свои покои, оставив Кесем наедине с её мыслями, чувство одиночества вновь окутало её. Ошибка их отлучки стала ясно ощутима. Оставшись одна, Кесем погрузилась в свои воспоминания. Она оглядела покои и вспомнила, как здесь увидела Орхана в крови, вспомнила свой крик и то, как Мурад удерживал её, чтобы она не схватила мертвого сына на руки. Женщина закрыла глаза и погрузилась в воспоминания. 2 мая. 3 года назад. Кесем лежала на полу, захлебываясь в слезах. Её крики, полные боли, разносились по всему дворцу. Мурад силой удерживал её, прижимал к себе, пока лекари не забрали тело малыша. Тогда Кесем впервые сорвалась. Она упала на пол, не двигалась, не реагировала ни на что, просто смотрела в стену. Мурад кричал, тряс её, но она оставалась неподвижной. Когда это состояние прошло, она вскочила с пола, схватила кинжал, что валялся после убийства ребёнка, и попыталась вспороть себе вены. Но Мурад, быстро отреагировав, забрал у неё кинжал. Кесем снова погрузилась в истерику. Она плакала, кричала, угрожала и даже порезала руку Мураду. Все считали это лишь реакцией на смерть малыша, думая, что она скоро успокоится. Но Кесем не успокаивалась. Она постоянно кричала, что виновата в смерти малыша, что должна умереть. Тогда Мурад принял решение вызвать психиатра, который забрал Кесем в лечебницу. На три года. Наши дни. Слёзы потекли по щекам Кесем, её страдания были как острые кинжалы. Она вспомнила свою наивность, свои надежды на то, что Мурад заберёт её, что всё наладится, что он отомстит за сына... Но ему оказалось всё равно. Почему она тогда открыла ему своё сердце? Как же она была глупа. Но это больше не повторится. Она не допустит подобной ошибки снова. Теперь она станет крепкой, как гора, и сделает всё, чтобы отомстить всем, кто причинил ей боль. Её возвращение в дворец — это только начало новой борьбы. Она была готова к этому. Её план был чётким, её страхи — реальными. Её ненависть была не просто ее чувством, а отражением её дольнейшего пути.